Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 229)
— Зайдем, — осторожно предлагает Гоша.
— Да, — неожиданно соглашается Элька. — Надо закупиться с собой. Почему ты рюкзак не взял, кретин?
— Потому и не взял, — огрызается он.
Они подходят ближе. Сквозь стеклянную дверь магазина видна стойка с весами, под ней витрина, забитая колбасно-молочным ассортиментом, холодильник с рекламой мороженого, полки, заставленные коробками и бутылками, у дальней стены. И только в самую последнюю очередь в глаза бросается здоровенный никелированный замок на толстых железных скобах. Рано еще, оптимистично думает Гоша. Смотрит на часы.
Тем временем Элька отходит в сторону, нагибается, приседает на корточки, шарит в листве и выпрямляется с увесистым камнем в руках. Стремительно шагает к магазину, замахивается — и Гоша едва успевает перехватить ее за локоть.
— Ты чего?!
Она вырывается, выкручивается из его рук:
— Пусти!.. Закрыто же, ты не видишь?!
— Ну так подождем, пока откроют.
— Ага, жди. Жди!!!
Они дерутся молча, сосредоточенно, зло. Элька выпускает камень, он падает, чувствительно, даже сквозь кроссовок, отбив Гоше пальцы на правой ноге. Элькина прическа рассыпается, волосы встают воробьиным дыбом. Из-под слишком теплого, не по погоде, пуховика бьет наповал тем самым, непобедимым, единственным запахом. Какого черта мы сюда поперлись, досадует Гоша, пытаясь удержать ее запястья. Были бы сейчас в номере…
Из-за угла магазина выходит женщина. Не глядя на них, подходит к двери и лязгает ключом. Гоша и Элька отступают друг от друга, прерывисто переводя дыхание.
— Я же говорил, — шепчет он.
— Идиот, — отзывается она.
Женщина проходит внутрь. После небольшой заминки они идут следом и видят ее уже за прилавком, в белом халате и с наколкой на волосах. Она черноволосая и кругленькая, с ямочками на щеках, еще молодая, вполне себе ничего. Элька смотрит враждебно. Затем решительно движется к прилавку и начинает жесткий следовательский допрос:
— Колбаса свежая?
Гоша отходит в сторонку. Витрина бокового прилавка напихана всякой мелочью вроде мыла, зубной пасты, одноразовых бритвенных станков и кипятильников. Презервативы тоже есть, паршивые, конечно, а что поделаешь? К их разноцветным квадратикам с порнушными телками жмутся вплотную скрученные улитками стальные проволочки в прозрачных упаковках. Струны, гитарные струны.
— Девушка, — негромко подзывает он.
Продавщица мгновенно оставляет Эльку, придирчиво разглядывающую срок годности на йогурте, и подходит к Гоше.
— Хорошие, — интимно говорит она.
— Две пачки, — он кивает, восхищенный ее догадливостью. — А струны у вас тут… зачем?
— Если у кого-то порвутся… мало ли, вдруг. Вам какую? Есть третья, пятая и шестая. Но можно заказать.
Он горько усмехается:
— А саму гитару заказать можно?
— Вы будете брать или так спрашиваете?
Ее слова, уже звучащие с ощутимой ноткой раздражения, можно отнести и к струнам, и даже к презервативам — не о гитаре же она, в самом деле. Гитару давно пора вычеркнуть из жизни навсегда, забыть, что она бывает. Эта простая мысль тянет за собой на веревочке целую череду таких же, однородных, бесконечных, через запятую. Проще перечислить, что у нас еще осталось. И то неизвестно, надолго ли.
— Две пачки, я же сказал. Девушка, может, вы посоветуете, тут есть где-нибудь доступ к интернету?
Она смотрит на него странно, как если б услышала что-то совсем уж запредельное, заставляющее задуматься, нормальный человек перед ней или маньяк-убийца? Гоша сглатывает и сгребает презервативы с прилавка. Поодаль, возле весов, переминается с ноги на ногу Элька, ее глаза мечут молнии, пальцы угрожающе постукивают по стеклянной витрине. Пора уходить отсюда.
Он кивает на нее продавщице:
— У вас очередь, обслужите.
А сам выходит наружу. После спертого воздуха магазина в парке свежо и прозрачно, он прокашливается и глубоко вдыхает. Потеплело, сквозь серые облака незаметно просвечивает солнце. Пойти искупаться, что ли?
Из магазина выходит Элька с огромным полиэтиленовым пакетом, который, разумеется, сразу тычет Гоше в руки. Он заглядывает внутрь и присвистывает от обилия продуктов: такое ощущение, что она смела там всю витрину.
— Зачем ты это все накупила? И так ведь кормят от пуза.
Она вытаращивается на него глазами-лазерами, оптическими прицелами, дулами огнемета. Смотрит секунд пять — и, развернувшись, шагает вперед и вверх пружинистой поступью универсального солдата.
— Эля!
Он не трогается с места.
— Элька, вернись! Давай хоть в номер это занесем.
— Я здесь не останусь! — притормозив, она зыркает через плечо, мечет заряд пламени. — Больше ни секунды не останусь тут, понял?!
— Куда ты собралась, дура? — Гоша все-таки догоняет ее, перехватывает за плечо. — Там же ничего нет! Вообще ничего, до тебя не доходит?! Жить можно только здесь. Пока еще можно…
— Пусти! Отдай сюда.
Она вцепляется в пакет с продуктами, дергает за ручку, но Гоша держит крепко; они оба тянут пакет на себя — и полиэтилен рвется волнистым краем, лопается по шву, и летят в разные стороны стаканчики йогурта и вакуумные упаковки сыра, консервные банки и гроздья сосисок, пачки вермишели и нарезанный батон, шмякается об землю двухлитровая упаковка сока. Элька вскрикивает и бросается на Гошу с кулаками, расстегивая на ходу молнию своего жаркого пуховика, — и этот жест, и страсть в ее безумных лазерных глазах, и запах, запах…
Он срывает с нее одежду в кустах, как оно здорово, что тут везде кусты, непроходимые, колючие, ах ты черт, порвал, кажется, рукав; она выгибается, стаскивая джинсы, — а там, на дорожке, цокают и шуршат чьи-то шаги, и Гоша с Элькой замирают, прислушиваясь. Шаги приближаются, к ним примешивается непонятная птичья речь… японцы. Давайте, давайте, живенько, мимо, к себе, в корпус.
— У них люкс, — шепчет Гоша, подмигивая. — Там по-любому удобнее.
Элька беззвучно счастливо смеется.
— Какой он, твой синтез-прогрессор? — спросила Юми.
Такоси не отвечал. Он сидел у окна, и его темный профиль, против света лишенный деталей, плавной линией вписывался в очертания цепочки розовых гор вдали. Юми захотелось сфотографировать. За три дня их свадебного путешествия она сделала восемнадцать тысяч портретов Такоси, тридцать с лишним гигабайт. Он смеялся, пытаясь умножить эту цифру на необозримое, неподвластное счету время их общего будущего. Эти три невероятных дня он все время смеялся. Больше, наверное, чем за всю свою прошлую жизнь.
Но сейчас Такоси был серьезен. Как эти горы, как небо, как лиловато-розовый закат, раскрашенный, словно тушью, узкими темными облаками. Потому она и спросила. О чем ни разу не спрашивала раньше, потому что все равно же не была способна понять.
— Представь себе море, — наконец заговорил он. — Тихое, спящее. Очень сильное и невероятно красивое. Хозяин моря подводит к берегу свою любимую и говорит ей: смотри. Она смотрит, но не улыбается, а он желает видеть ее улыбку. Тогда он протягивает руку вдаль, и посреди моря распускается цветок тайфуна. Закручивается темная воронка, лепестками расходятся седые волны. Это очень красиво.
— Но опасно, — сказала Юми.
— Нет, что ты. Он ведь хозяин моря.
— А если оно не послушается его? Это же море, — ее беспокойство росло, не случайно же он выбрал именно такую аллегорию, Такоси ничего не говорил и не делал случайно, не выверив до последней цифры после запятой, до тончайшей волосяной линии на чертеже.
— Поверь, машинист синкасена каждый день рискует больше, чем мы в лаборатории. Это наше море, Юми, мы знаем его вплоть до каждой капли. И потом, какой риск соизмерим с улыбкой любимой?
Он обернулся от окна, чистая линия профиля обратилась сплошным округлым силуэтом головы с бугорками маленьких ушей, блеснули блики на ровных зубах. Юми широко улыбнулась навстречу:
— Твоя любимая — наука?
— Моя любимая — ты.
Такоси поднялся, подошел и сел рядом с ней на край лиловато-розового шелкового покрывала огромной кровати, круглой, словно солнечный диск на закате. Этот небольшой изысканный отель на восточном побережье Такоси выбрал сам, засев за интернет-каталоги сразу же, как только узнал о том, что запуск синтез-прогрессора откладывается на неделю. Счастье, что так получилось. Она уже успела смириться: никакого свадебного путешествия не будет, и приняла эту данность безропотно, поскольку в жизни мужчины всегда присутствуют более важные вещи, чем любовь. Но запуск отложили, что-то там у них не срасталось, кажется, не хватало специалистов для полной комплектации персонала… о чем-то подобном Такоси рассказывал старшему брату Юми, но она не особенно вслушивалась, не надеясь понять. Важно и ценно было одно: он свободен еще на неделю. Целую неделю их единственного в мире, совершенного счастья.
Он обнял ее за плечи, его тонкие твердые пальцы легкими касаниями прошлись от линии коротко подстриженных на затылке пышных волос вниз по шее, обогнули ее основание, задержались в выемке птичьей ключицы, спустились ниже, нашли маленькую грудь. Юми откинула голову, их губы коснулись чуть-чуть, как встретившиеся в воздухе бабочки, а затем она встала, поцеловала Такоси в затылок, выскользнула из кольца его рук и прошла в ванную.
Прозрачная вода стекала по волнистым стенкам перламутровой ванны в форме морского гребешка, и Юми сидела на ее дне, обхватив колени руками, и подставляла струям душа скругленные плечи, и медлила, не возвращалась. В этой детской позе, во влажном тепле, в одиночестве оно казалось более реальным и защищенным, их счастье, такое внезапное, случайное, незаслуженное. Чудо, что они с Такоси встретились, пересеклись в одной точке на той научной конференции в Осаке, куда Юми и не собиралась ехать, она всегда ненавидела снимать официоз, и если бы не заболела Сатако… Чудо, что он заметил ее, блестящий молодой ученый обратил внимание на невидимую маленькую девушку с фотоаппаратом, такую, как все… Чудесно и неправдоподобно абсолютно все, что случилось с ними потом. Так вообще не бывает. И в любой момент может оказаться, что ничего и не было.