Яна Дубинянская – Фантастика 2025-127 (страница 225)
— Пробежимся вдоль? — громко предлагает Спасский.
Ермолин мотает головой. Бегать ему совершенно расхотелось. Подходит к краю набережной, где асфальт обрывается неровным каменистым изломом, и смотрит на мутную воду с сероватой пеной, перегоняющую туда-сюда клубки бурых водорослей.
Спасский тоже не бежит. Сощурившись, смотрит вдаль, то и дело приглаживая ладонью волосы, которые мгновенно вновь разметывает заметный тут, у моря, ветер. А тумана нет совершенно. Линия горизонта четкая, словно конец мира. Небо сильнее налилось оранжевым, не исключено, что там, за облаками, уже встает солнце.
— А вы знаете, я ничего не имел бы против, — внезапно говорит он, и волны подкладываются, словно аккомпанемент, под его сценический баритон. — Если б это и вправду было уже все. И навсегда.
— Смотрите!
Ермолин отвлекся, особенно, не слушал и как раз в тот момент увидел то, куда указывает вдоль набережной. Там вдоль кромки набережной движется в их сторону одинокая фигурка. Какая-то странная, неправильная, неправдоподобно маленькая в сопоставлении с огромным морем. Ребенок?
И совершенно один.
Переглянувшись, они идут навстречу. Непроизвольно и синхронно ускоряют шаги, и уже видно, что это девочка. Черненькая коротко стриженая девочка лет шести-семи, тоненькая и хрупкая, она здесь с отцом, припоминает Ермолин, из какого же они номера?… и где он, собственно, ее отец?
Она подходит к ним вплотную и говорит:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — Спасский присаживается на корточки. — Что ты здесь делаешь одна? Где твои роди… твой папа?
Девочка смотрит. У нее черные глазищи в пол-лица, а само личико круглое и прозрачно-бледное. Спокойное, безмятежное, как у только что проснувшейся маленькой принцессы.
— Там на пляже выбросило мертвую девушку, — сообщает она. — Пойдете посмотреть?
— Как — выбросило? — тупо переспрашивает Ермолин.
— Волнами.
Спасский порывисто встает:
— Что это ты такое говоришь?
Девочка повторяет раздельно и чуть скучливо, как более младшему ребенку:
— Там, на пляже, волнами выбросило мертвую девушку. Идете?
Они идут.
Она колышется у самого берега, лицом вниз, длинные белесые волосы путаются с бурыми водорослями, одежда вздувается пузырем, тело то ложится ничком на узкую полосу гальки, то съезжает обратно в море. Ермолин и Спасский переглядываются. Оба лихорадочно перебирают в уме всех молодых женщин из пансионата: подружки-студентки, но они обе, кажется, темненькие; девушки в средневековых платьях, хотя можно ведь и переодеться; потом еще молодая жена из тридцать девятого, как она вообще выглядит?… и японка, и беременная, и ухоженная блондинка, мать веснушчатых детей…
Черненькая девочка залезает на ржавый фрагмент парапета, сохранившийся на этом участке набережной, и пристально смотрит вниз:
— Она чужая. Не отсюда.
Обоих передергивает от настолько очевидного, зримого факта чтения их мыслей. И синхронно же приходит в голову, что ребенку, наверное, не стоило бы находиться здесь и смотреть.
Парапет покачивается и скрипит. Спасский придерживает девочку за плечи и наклоняется к ней:
— Твой папа, наверное, волнуется. Отвести тебя в номер?
Девочка удивленно смотрит через плечо:
— А вы разве не будете вытаскивать ее из моря?
— Будем, — вступает Ермолин, — но…
— …и-и-ина!.. Карина!!.. Ка-а-ара-а-а-а!!!
Мужчина выламывается на набережную прямо из кустов, растущих на склоне: куртка разорвана у основания рукава, брюки по колено в рыжей глине, и взлохмаченные волосы, и расцарапанные щека и лоб, и сумасшедшие глаза. И он еще не сразу видит ее, свою девочку, чья маленькая фигурка полностью скрыта за широкой спиной Спасского. Ермолин хочет окликнуть его, но не знает, как.
Правда, он и без того опрометью бежит к ним:
— Вы не виде… Карина!!!
— Папа, — почти безразлично откликается она.
— Гуляла по набережной совсем одна, — будто оправдываясь, говорит Спасский. — Мы решили присмотреть.
— Спасибо, — отец подхватывает девочку на руки и сразу же стремительно уходит с ней вдаль, что-то вполголоса втолковывая в ее маленькое ушко. Ни Ермолина, ни Спасского для него не существует. А утопленницу он даже не успевает заметить.
Очередная волна с сероватым пенным гребнем, сильнее и выше других, забрасывает тело на пляж и оставляет там на время, пока следующим волнам, маленьким и квелым, не удается до него доплеснуть. Не сговариваясь, Ермолин и Спасский перелезают через парапет и спрыгивают вниз, на гальку. Берут мертвую девушку за ноги и за плечи, подтаскивают выше, под самый парапет. Выпрямляются и смотрят сначала на нее, потом друг на друга.
Им страшно ее перевернуть.
В питомнике Михаилу всегда становилось не по себе. В родительском накопителе, где стояли мягкие пуфики, а мониторы под потолком транслировали то прямое видео из групп, то рекламу заведения (рекламу значительно чаще), он никак не мог заставить себя присесть, ходил из угла в угол по все более сложным траекториям и беспрестанно косился на герметичную дверь, куда родителям вход был категорически воспрещен. Иногда вперивался взглядом в монитор, где камера скользила по улыбающимся детским мордашкам: образцовые мальчики, девочки в бантиках и никогда — Карина. У Михаила имелось подозрение, что конкретно этих детей в питомнике вообще нет, тоже как бы реклама, но однажды Кара, застегивая сапожки, подняла голову и с восторгом ткнула пальцем: вон Оля!.. и Дана!.. и Женька Швец! Наверное, она просто играла где-нибудь в сторонке и редко попадала в кадр.
Он ждал, пока ее выведут. Уже целую вечность. И так было всегда.
Собственно, ни для кого не являлось секретом, что отцам детей вообще выдавали неохотно, требуя вдвое больше справок и допусков разного уровня, чем с матерей. Отец — категория настолько зыбкая, что ни один приличный питомник просто не хотел связываться с риском. Но у Михаила все было четко: и постановление суда, и ежегодно заверяемое соглашение с матерью ребенка, завизированное адвокатом и нотариусом, и обновляемый раз в полгода медицинский полис, и черт-те что еще. Не отдать Карину они не имели права. Но выдержать его в накопителе около получаса, а то и больше — запросто. И редкий месяц отказывали себе в удовольствии.
Он прошел от входных дверей до детских обувных шкафчиков, потом к зеркалу, потом снова к дверям. И, как всегда, пропустил, не увидел, обернулся уже на Каринкино восторженное:
— Папа!
Подбежала, обняла крепко-крепко, уткнулась личиком в его живот.
Воспитательница смотрела неодобрительно. Обычно дети реагировали на приход родителей, а тем более отцов, со спокойным скучливым сожалением, как на неотвратимую неизбежность. Система воспитания в питомнике надежно вбивала в детские головы простую мысль: лучше, чем здесь, им не может быть нигде, а редкие отлучки (мало кто из родителей регулярно забирал детей на выходные) надо вытерпеть и пережить. Но Карина была не такая, как все. Она радовалась в жизни всему — каждой перемене, каждой встрече, каждому лучику солнца и сухому листику в луже. Солнечный, счастливый ребенок. Его родная дочь, которую ему раз в месяц разрешалось брать с собой. На целых два дня.
Он гладил ее черную пушистую головку, и ему казалось, что так было всегда. Никакого месяца разлуки, что за ерунда, кто это выдумал?
— Девочка может вспотеть, — дистиллированным голосом напомнила воспитательница.
Михаил отдернул руку, слегка отстранил дочку от себя:
— Ну, где твои сапожки?
— Здесь! — метнувшись к шкафчику, ликующе отозвалась Карина.
Она переобувалась, посапывая над слишком тугой молнией, воспитательница недвижно наблюдала, и Михаил тоже стоял столбом, не двигаясь с места: он хорошо запомнил тот раз, когда присел помочь Каринке обуться, провел ладонью по ее ножке до колена — и воспитательница вызвала охранника, и рапорт о подозрении в педофильских наклонностях, и потом пришлось черт-те сколько мотаться по экспертизам за новой справкой… Нет, сейчас главное было — выйти отсюда. А уже потом начнется наша вечность.
Подбежала Карина, и он завязал тесемки красной шапочки под ее подбородком. Шапочку можно.
— Мы пошли. До свидания.
— Явка в понедельник до восьми ноль-ноль, — напомнила воспитательница. — Не опаздывать.
— До свидания! — радостно попрощалась Карина сначала с ней, а потом с охранниками при входе. Ей нравилось здесь, как и всем детям, искренне нравилось, в чем Михаил давно уже убедился в результате долгих и, пожалуй, чересчур пристрастных расспросов. Просто она умела получать удовольствие от всего, что предлагала ей жизнь: счастливое умение, которое дочери, казалось бы, категорически не от кого было унаследовать. Чудо, феномен, маленькая яркая искорка. Мое черноглазое счастье.
Они прошли мимо внутренней охраны, пересекли прогулочный двор, крытый прозрачным куполом и утыканный камерами слежения по периметру, вышли к наружному КПП, где нужно было снова предъявить документы. Всю дорогу Михаил всегда ощущал себя преступником, террористом высшего класса, грамотно совершающим тщательно подготовленное похищение. Охрана смотрела соответственно. Но придраться было не к чему, и через десять минут, после сканирования и сетевой проверки, их выпустили. Наружу, на свободу, к наконец-то доступному счастью, в которое все равно еще долго не получалось поверить.