Яна Дин – Пируэт. Аплодисменты тьмы (страница 9)
– С Финном и врачом.
– Хорошо, – кивнула, присаживаясь на скамью, – Какие прогнозы?
Папа сел рядом, взял меня за руку и поцеловал. Пытался успокоить. Но понятия не имел, что так делал хуже и мне снова хотелось разрыдаться.
Мой отец, Патрик Питер Дэлани был обычным строителем. Он работал не покладая рук, чтобы прокормить семью и оплачивать лечение Финна. И никогда…никогда я не видела, как он сдавался. Он не показывал свою боль, усталость. Всегда улыбался. Папа был сильным человеком. А еще он не забывал обо мне. Несмотря на все траты, позволил идти за мечтой, заниматься балетом.
Дверь комнаты врача открылась и вышла мама с лечащим врачом Финна. Я встала, чувствуя, как тело немеет от волнения, когда мама окидывает меня взглядом.
Так хотелось сжать кулон, но я только прижала руку к груди, ведь его не было. Однако мама была не в силах обратить на меня внимание и тем более критиковать. Поэтому промолчала и подошла к отцу. Ни одной эмоции на лице. Ни единой слезы.
Мама напоминала сталь. Ее не сломать на эмоции. Она закрытая от всего мира, даже от меня.
– Сейчас мы стабилизировали состояние Финна, – начал доктор Тайер, смотря на отца, а потом и на меня, – Дышит он хорошо. Но вам нужно понимать: это временно. Лекарствами и процедурами мы можем поддерживать его состояние, но это не восстановит сердце. Финну нужна пересадка. Это не вопрос «если», это вопрос «когда». И лучше не ждать, пока его сердце совсем перестанет справляться.
Ноги почти потеряли опору. Было ощущение, что кафель под ними растекался. Хотелось, чтобы он забрал меня на дно.
Мама стояла неподвижно. Папа отвернулся, скрывая слезы, а я…я не знала, что мне делать. Просто молча стояла, чувствуя, как слезы текут дорожками по щекам.
– Сколько…сколько у нас времени? – дрожал мой голос.
Доктор Тайер тихо выдохнул.
– Говорите прямо, – попросила мама.
Тогда он ответил:
– Финну осталось от полугода до года, если его сердце не получит донорского. Это при хорошем раскладе. В остальном, я не могу дать точных прогнозов. У нас не делают таких операций. Нужны огромные средства и опытные специалисты.
– Спасибо, доктор, – мама оставалась непробиваемой.
А мне хотелось взять ее и встряхнуть. Пусть она плачет, кричит, злится, винит. Но только не молчит.
Доктор Тайер поджал губы в глубоком сожалении, словно уже поставил приговор Финну и кивнув, ушел прочь.
– Я останусь с Финном на ночь, – мама смотрела на меня и отца свысока, словно осуждала за проявление эмоций.
Я не понимала ее. Может, скрывать эмоции и быть холодной это ее способ избежать боли, но своим безразличием она всегда делала больно мне.
Фиона Дэлани была заслуженной артисткой балета, но потом родила меня и бросила карьеру, а дальше на свет появился Финн. Мама посвятила себя семье.
Она обучала меня балету с трех лет. Помню, как сильно плакала, ведь совсем не хотела танцевать, а потом балет стал моей отдушиной. Ведь он заменил мне мать. Во время репетиций мама была со мной и только тогда обращала на меня внимание.
Папа пришел в себя. Он сделал глубокий вдох и посмотрел на маму. Им нужно было поговорить, поэтому оставила их наедине, направившись к выходу, подальше от запаха медикаментов.
Оказавшись на свежем воздухе, вдохнула колючий зимний холодок и закрыла глаза. Услышала вой сирен скорой помощи, которая подъехала к больнице и сердце застучало сильнее. Этот звук всегда вызывал неприятные, почти панические ощущения, связанные с детством, когда скорая приезжала к нам почти каждые две недели.
А потом этот звук перебили голоса:
– Си! – хором закричали девочки из класса, подбегая ко мне.
Растерянно повернулась к ним. Они подбежали ко мне и крепко обняли.
– Что…что вы здесь делаете? – растерялась я.
– Елена рассказала о состоянии Финна, мы пришли тебя поддержать, – ответила Марисса.
– Как он? – коснулась моей руки Елена, в знак поддержки.
– Сейчас состояние стабильное, мама останется с ним на ночь, – выдохнула я.
– Тогда мы будем с тобой, – спохватилась Бренда, и Елена с Мариссой ее поддержали.
Они знали, как я нуждалась в их поддержке и не любила одиночество. Каждый раз, оставаясь одна, я боролась со странным чувством, о котором никто, кроме них не знал.
– Закажем роллы и отпразднуем нашу победу, – подмигнула Марисса.
И тут я застыла, разинув рот.
– Победу? – не веря, переспросила.
– Да! – подняла победно руки Бренда, – Нас выбрали главной труппой театра.
Я открыла рот, а потом закрыла, не находя подходящих слов. Перед глазами все поплыло. Я снова заплакала. Теперь громче и не сдерживаясь.
– Оу, ну милая, – Марисса подтянула к себе и девочки укрыли меня в своих объятиях.
Именно здесь я не боялась показаться слабой. Потому что меня не осудят.
***
Наш дом не отличался от других в этом районе. Те же аккуратные частные коттеджи, разбросанные вдоль узкой дороги, подстриженные газоны и невысокие каменные ограды, за которыми начиналось море. Он достался нам от родителей мамы, и мы жили здесь столько, сколько себя помню. И, кажется, это место самое дорогое, что у нас есть.
Дом был приземистым, светлым, сложенным из камня, с темной крышей и большими окнами, выходящими к заливу. В ветреные дни стекла тихо гудели, а соленый воздух проникал внутрь даже сквозь плотно закрытые рамы. За домом тянулся сад. Трава, несколько кустов, старый деревянный стол, за которым летом пили чай, кутаясь в свитера.
Соседи жили неподалеку. Мы знали их в лицо, здоровались, иногда перекидывались парой слов у почтовых ящиков или у дороги, когда кто-то выгуливал собаку. Здесь не было суеты и лишних разговоров. Островной край учит уважать чужую тишину.
По вечерам ветер приносил запах моря и глухой свет маяка, который время от времени вспыхивал где-то за скалами. Дом стоял прочно, будто врос в эту землю, привыкший к дождям, штормам и одиночеству так же, как и мы. Дублин был моим городом, моей отдушиной. Я любила здесь все. От влажного воздуха до океана и серых будней.
Машина Мариссы припарковалась у двора.
– Тачка отпад! – хихикнула Бренда, похлопывая по бамперу.
Марисса усмехнулась. Она и Бренда всегда отличались убойными характерами и языком без костей. Елена же держала всё внутри, редко позволяя себе открываться на людях. Я понимала ее лучше, чем остальных.
– Правда же, сама не могу налюбоваться, – подпрыгнула Марисса, словно ребенок.
– Откуда на такую деньги? – перебила Елена, – Не думаю, что ты смогла купить ее на пенсию бабушки.
Бренда и я переглянулись. Марисса сжала рукава своей толстовки, растерянно отводя взгляд.
– Это он ее подарил?
Тишина стала напряженной. Все мы знали про поклонника Мариссы, о котором она ничего не говорила.
– Он хорошо зарабатывает. Подарил ее в честь нашего выступления, – краски начали сходить с лица Риссы. Мы между собой всегда звали ее именно так, – Перестань во всем видеть подвох, Елена! – взбунтовалась подруга.
– Перестать? – Елена была на грани, – Да мы переживаем за тебя, дурочка!
– Девочки, хватит вам, – Бренда подошла к Елене и толкнула к дому, – Не сегодня.
Я улыбнулась Мариссе, успокаивая и приглашая в дом. Включила свет во всех комнатах. Рисса плюхнулась на диван с таким видом, будто он был создан только для нее, Бренда рванула к холодильнику, приговаривая что-то о том, что «голодно до смерти», а Елена с тихим ворчанием исчезла в уборной.
Смывать тонну макияжа после выступления обычное дело. Я пошла в душ последняя, поэтому, когда закончила с процедурами, девочки уже ждали у телевизора в гостиной с накрытым ужином на журнальном столике.
До полуночи мы просидели за едой и просмотром «Красотки» с восхитительной Джулией Робертс. Девчонки уснули серди множество подушек и одеял прямо на полу. Только Бренда заняла место на диване.
Я была настолько эмоционально выжата, что уснуть оказалось почти невозможно. Вертелась с одного бока на другой, ощущая тяжесть в каждой мышце. Устав бороться с бессонницей, с трудом открыла глаза и взглянула на часы.
Горло пересохло, а глаза опухли от слез, оставивших на щеках горячие дорожки. Тишина комнаты давила, и каждый звук, такой как скрип пола, далекий гул телевизора в гостиной казались, слишком громкими.
Пошла на кухню за водой. Стоя у графина, услышала шаги позади. Марисса тоже подошла ко мне и потянулась за стаканом. Рукав ее толстовки задрался. Я замерла от увиденного. На коже Риссы проступали фиолетовые синяки, отчетливо видимые в свете лампы.
Я оставила стакан и резко схватила подругу за кисть, притянув к себе, чтобы раскрыть руку полностью. Синяки опоясывали запястье, будто чьи-то руки держали ее так слишком долго. Или нет! Это больше похоже на следы чего-то более жесткого, чем просто человеческие руки.
Марисса со страхом отдернула руку.