Ян-Питер Барбиан – Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре (страница 2)

Чтобы объяснить несоответствие между намерениями, пропагандируемыми национал-социалистами, и реальностью немецкой жизни 1933–1945 годов, Ханс Дитер Шефер диагностировал «раздвоение сознания» как маркер эпохи[19]. По сути, оно оказалось результатом сосуществования национал-социалистической и фёлькиш-идеологии[20] как с национал-консервативными ценностями, так и с моделями поведения, передававшимися со времен императора Вильгельма II, и с элементами социального и культурного модерна Веймарской республики, и с попытками молодого поколения писателей создавать литературу, не тронутую национал-социализмом. Каспар Маазе, рассматривающий национал-социализм в контексте истории современной массовой культуры, говорит в схожем ключе о «расколотой реальности»: «Национал-социалистический импульс фёлькиш-возрождения оказался фатальным образом скреплен с попытками подавляющего большинства жить в частном мире „нормальности“. Оба фактора необходимо мыслить вместе: двенадцать лет расизма, убийств и войны, а также „долгий срок“ ориентации на частный досуг с чертами повседневного модерна»[21]. Гётц Али ввел в обиход остроумный термин «услужливая диктатура», которую Гитлер обеспечил немецкому народу благодаря гигантскому государственному долгу, жестокой экспроприации имущества евреев и безжалостной эксплуатации стран, аннексированных или оккупированных с 1938 года[22]. Этим отнюдь не исчерпываются более поздние интерпретации нацистского государства.

Эрхард Шютц рассматривает Третий рейх как «медиа-диктатуру»: «как радикальную попытку диктатуры над медиа и через медиа, но в то же время как движение в сторону медиа-господства, которое мы сегодня воспринимаем почти как должное»[23]. В центре внимания находились пресса, кино и радио, к которым предъявляли высокие требования по качеству содержания, технологии и дизайна и с помощью которых поощрялись популярные темы и тривиальные развлечения. Шютц также упоминает о роли книги как жертвы мер по индексации, как инструмента национал-социалистической идеологии, как объекта репрезентации немецкой культурной нации и как объекта государственного «попечения».

Удивительным образом литература и книжный рынок почти не рассматриваются в большинстве исследований пропаганды или в обзорах политики, экономики и общества Германии 1933–1945 годов. Когда Геббельса сводят к «министру развлечений», превратившему средства массовой информации в инструмент достижения целей нацистской диктатуры[24], за кадром остаются существенные аспекты его биографии и деятельности в качестве рейхсминистра народного просвещения и пропаганды, который по совместительству был также президентом Рейхспалаты культуры с 200 000 членов. Хотя Вернер Штефан упоминает о докторской степени Геббельса по германистике и о его в конечном счете нереализованных литературных амбициях, он признает, что у него были «журналистские инстинкты, а не писательские»[25]. Однако это вовсе не означает, что после 1933 года рейхсминистр пропаганды не был заинтересован в развитии литературы. Ведь и сам он в свидетельстве о назначении рейхсминистром был указан как «писатель» и в течение следующих двенадцати лет нередко участвовал в литературной жизни как автор документальной прозы[26]. Записи в дневнике свидетельствуют о регулярном чтении книг и общении с писателями с глазу на глаз или в рамках официальных мероприятий. Адольф Гитлер также владел внушительной библиотекой из более чем 16 000 томов в различных местах проживания[27]. Преобладали книги по военной истории и военному делу, по изобразительному искусству, архитектуре, фотографии и театру, по астрологии, духовным началам и питанию, а также по истории католической церкви. Беллетристика была представлена существенно меньше: что примечательно, почти никаких современных авторов за исключением подписанных экземпляров национал-социалистических бардов, в основном – популярная и бульварная литература, как книги Хедвиг Куртс-Малер, Эдгара Уоллеса и Карла Мая, любимого автора «фюрера». Были здесь и издания произведений Шекспира, которого Гитлер ценил больше, чем немецких классиков Лессинга, Гёте или Шиллера, а также «Дон Кихот», «Робинзон Крузо», «Путешествия Гулливера» и «Хижина дяди Тома». Книги, которые Гитлер собирал и которыми окружал себя со времен Первой мировой, влияли на его мысли и свидетельствовали о том, как он ценил книжный медиа-формат, к которому как к инструменту нацистское государство проявляло особое заботливое внимание.

На начальном этапе в учрежденной осенью 1933 года Рейхспалате письменности[28] было зарегистрировано около 12 000 штатных и внештатных писателей[29]. Кроме того Германия была европейским лидером по производству книг – как по общему годовому объему производства, так и по количеству новых публикаций[30]. В 1937 году почти 3000 немецких издателей выплатили в среднем 40 млн рейхсмарок гонораров, 30 млн было затрачено на бумагу, 80 млн – на печать, 10 млн – на печатные формы и 40 млн – на переплетные работы. То есть от книжной индустрии в немецкую экономику поступило в общей сложности около 200 млн рейхсмарок. Средняя выручка от продаж книг, составлявшая 650 млн, занимала третье место в товарной статистике после угля и пшеницы. Что касается немецкой розницы, почти 5000 предприятий розничной книготорговли и еще около 10 000 предприятий поменьше с общим числом сотрудников более 40 000 человек, а также промежуточная книготорговля, сосредоточенная в Лейпциге в лице 53 предприятий, достигли годового оборота в 483 млн рейхсмарок: на тот момент – третье место после сигарет и женской одежды. Внешнеторговый баланс также был положительным: экспорт книг составил 22,715 млн рейхсмарок по сравнению с импортом в 7,698 млн. Цифры демонстрируют уровень производительности, который рейхсминистр пропаганды, отвечавший за немецкую книготорговлю, не мог оставить без внимания. Сюда же следует отнести и порядка 9500 городских и народных библиотек, финансируемых из муниципального бюджета, а также государственные, земельные и университетские библиотеки[31]. В общем и целом, перед пришедшими к власти национал-социалистами открывалось широкое поле деятельности в сфере литературной политики.

Но возникает вопрос: как нацистское государство использовало этот потенциал? В поисках ответа необходимо провести различие между несколькими уровнями: эпохи, предмета и личности. Сперва в области литературы происходило то же, что и во всех других сферах политической и социальной жизни: профессиональные организации подвергались «гляйхшальтунгу» или сами покорялись новым правителям. Особенностью стали организованные по всему рейху сожжения книг. Они знаменуют начало коренной «чистки» немецкого книжного рынка от политически «вредной и нежелательной» литературы и ее замены на угодную системе книжную продукцию, в которой наряду с издательством Eher участвовали несколько фёлькиш-национал-социалистических и национал-консервативных издательских предприятий, а также, на правах нового игрока, Германский трудовой фронт. Со стороны, этот процесс протекал относительно быстро и гладко, но его внутренняя структура, как будет показано далее, имела последствия далеко за пределами 1933 года. Фаза разрушения или узурпации существующих структур дополнялась созданием и расширением новых бюрократических структур на государственном и партийном уровне. По сути, были созданы условия для тоталитарной литературной политики. Однако и в этой сфере возникла «поликратия ведомств», в жесткости своих административных актов мешавшая выработать и воплотить единую концепцию нацистской диктатуры[32]. На государственном уровне полномочиями в области литературной политики обладали не только Рейхсминистерство народного просвещения и пропаганды и Рейхспалата письменности, но и новое Рейхсминистерство науки, воспитания и народного образования, а также Министерство иностранных дел. На партийном уровне возникло сразу несколько канцелярий рейхсляйтеров, заявивших претензию на участие в политической жизни литературы и пытавшихся отстоять свои амбиции. Как на основании чрезвычайных указов рейхспрезидента от 1933 года, так и в связи с необходимостью дальнейшего «противодействия противнику», Тайная государственная полиция и Служба безопасности СС считали себя вправе действовать в вопросах литературной политики. Вермахт поначалу играл лишь незначительную роль, но с началом Второй мировой войны стал одним из главных тайных акторов.

Бюрократические структуры любят заниматься собой и бороться друг с другом за полномочия и власть. В нацистском государстве они вели себя не иначе, чем в другие времена, хотя и в обостренной форме из-за особенностей структуры власти. К тому же любая бюрократия стремится активно влиять на людей и тенденции: устанавливая законы, запреты, регламенты и неформальные соглашения, распределяя субсидии, вознаграждения и социальные льготы, разыгрывая эффектные и резонансные публичные мероприятия. Весь этот репертуар, в который входило и последовательное устранение евреев и политических противников, применялся в течение двенадцати лет нацистской диктатуры: к писателям, издателям, промежуточной книготорговле, розничным книжным магазинам, разъездной книготорговле и торговле книгами по почте, букинистическим лавкам и книжным сообществам, платным, публичным и научным библиотекам. Контролируемая и управляемая государством книжная экономика и книжная пропаганда были нацелены на внутренний рынок, а также на отношения с зарубежными странами. Наконец, национал-социалистическая литературная бюрократия заботилась и о снабжении книгами немецких солдат на фронтах Второй мировой войны и населения в тылу. Ввиду таких гигантских усилий неизбежно возникает вопрос: чего же на самом деле удалось добиться с помощью «норм» и «мер»? С одной стороны, исходить здесь следует из точки зрения властвующих: литература, книжный рынок и библиотеки должны были превратиться в эффективные и действенные инструменты на службе нацистскому государству. Однако, как показал Буссемер, в период с 1933 по 1945 год власть и коммуникация не были прямой улицей с односторонним движением. Поэтому, с другой стороны, необходимо учитывать и точку зрения по-настоящему и якобы подвластных: отношение и поведение писателей, издателей и книготорговцев, библиотекарей, а также читателей.