Ян-Питер Барбиан – Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре (страница 1)
Ян-Питер Барбиан
Литературная политика Третьего рейха
Originally published as «Literaturpolitik im NS-Staat: Von der „Gleichschaltung“ bis zum Ruin» by Jan-Pieter Barbian
Copyright © S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 2010
© С. Ташкенов, перевод с немецкого, 2026
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Individuum®
Вальтер Беньямин, Людвиг Фульда, Георг Герман, Франц Гессель, Бер-тольд Якоб, Гертруда Кольмар, Вальтер Ландауэр, Теодор Лессинг, Ганс Литтен, Эрих Мюзам, Карл фон Осецкий, Эльза Ури – памяти этих и многих других писателей, уничтоженных немецкими национал-социалистами, посвящается эта книга.
История, какой мы ее проживаем – редко когда в иные, благоприятные столетия она проживалась иначе, – отвратительно интимна. Она мала, при всей обширности ее ужаса.
Дорогой друг, нас родили неправильно. Вот почему мы назначили Геббельса нашим Пропа-Ганди.
В то время на волне гляйхшальтунга – а он был вполне добровольным, в любом случае, еще не под давлением террора – вокруг тебя словно формировалась пустота. Я жила среди интеллектуалов, но была знакома и с другими людьми. И я поняла, что среди интеллектуалов гляйхшальтунг был, так сказать, правилом. Но не среди этих других. И я никогда об этом не забывала.
Достаточно понять, чего же мы хотим. А хотим мы одного: никогда больше не покоряться мечу, никогда больше не признавать силу, которая не служит духу. Правда, задача эта необъятная. Но наше дело – не отступать перед нею.
Введение
В наш век, когда телевидение и интернет, особенно в так называемых социальных сетях, определяют общественный дискурс, а социальная значимость культуры чтения в Германии неуклонно снижается, обстоятельное исследование роли книги во времена нацистской диктатуры кажется почти анахронизмом. Однако «эксперимент Геббельса», генезис, структуру и влияние которого впервые проанализировали эмигрировавший из Вены журналист Артур Вайденфельд и его коллега по BBC Деррик Сингтон в 1942 году, не утратил непреодолимой заманчивости и по сей день[2]. Тщеславный рейхсминистр народного просвещения и пропаганды позаботился об этом лично. Помимо публикации многочисленных книг, передовиц и эссе для прессы, Геббельс записывал свою жизнь и работу с 1923 по 1945 год в «Дневниках». По словам его коллеги Вернера Штефана, «в течение долгих лет он каждое утро тратил много времени и сил на диктовку фактов и мыслей, чтобы оставить как можно более благоприятное представление о себе в будущем»[3]. Вопрос, «как сохранить для потомков записи военного времени, также занимал мысли Геббельса». В конце концов он решил сдать полную копию на фотопластинках в хранилище Рейхсбанка. В 1945 году вихри немецкой истории привели «Дневники» из Берлина в Москву, научное издание рукописных записей 1923–1941 годов и диктовок с июля 1941 по апрель 1945 года стало доступны широкой публике в 25 томах только в 1993 году[4]. Этот «уникальный по важности источник» раскрывает кадровую и институциональную структуру, установки и ожидания государственного и партийного руководства, механизмы осуществления власти и взаимодействия между властителями и подвластными[5]. Давший такую оценку Бернд Зёземан также предупреждал о риске упустить из виду характерные для «Дневников» апологию и создание мифов и легенд, как в отношении самого рейхсминистра пропаганды, так и нацистского государства в целом. Избежать этого можно, только поместив «Дневники» в контекст других источников: дополняя, сравнивая, противопоставляя, чтобы таким образом приблизиться к реалиям эпохи с 1933 по 1945 годы.
Однако создание мифов и легенд началось не с захвата власти Гитлером 30 января 1933 года и не ограничилось нацистской диктатурой. Герман Штрезау, в апреле 1933 года по политическим причинам уволенный с должности библиотекаря в Берлине и впоследствии вынужденный зарабатывать писательством и переводами, 14 сентября 1933 года записал в дневнике: «Вот так и литература, литературная индустрия [Веймарской республики], приобрела размах, порождавший ложные представления о ее истинной роли в жизни. Что, благодаря своему массовому характеру, казалось расцветом, в лучшем случае было иллюзией процветания или болезнью гипертрофии. Литература, надо отдать ей должное, отнюдь не обходила стороной социальные проблемы, напротив; но в ней стало слишком много литературы. В принципе, политическую жизнь это практически не затронуло, и скорее политика использовала литераторов, нежели последние представляли из себя какую-то интеллектуальную власть. Настоящая же поэзия встречалась редко и обладала еще меньшим влиянием»[6]. Столь же критично в 1962 году на два противоположных полюса «двадцатых», романтизируемых после 1945 года, указывал Теодор Адорно: «мир, который мог измениться к лучшему, и мир, возможность которого разрушила установившаяся власть, вскоре обнажившая собственный фашизм, а также амбивалентность искусства, действительно характерную для двадцатых годов и не имеющую ничего общего с расплывчатым и противоречивым представлением о классиках модерна». Катастрофа, последовавшая за двенадцатью годами диктатуры, была для философа в годы Веймарской республики «порождением ее социальных конфликтов, даже в сфере того, что принято называть культурой»[7]. Примерно тогда же Хельмут Плеснер свел культурный расцвет Веймарской республики к Берлину: «Его наивный снобизм […] поощрял и ослаблял его специфические возможности перевалочного пункта для самых высоких требований, рынка безжалостной конкуренции за сбыт неслыханного, от которого зависело разочарованное послевоенное поколение, конформное в своей обусловленности рыночной экономикой, осознающее свою рыночную рентабельность и осознанно с ней играющее; приходилось учитывать успех у анонимной аудитории и внутреннюю актуальность, которую требовало само дело»[8].
Однако «змеиное яйцо» гитлеровской диктатуры, развитие которого Эужени Щаммар наблюдал в Германии в качестве иностранного корреспондента каталонской ежедневной газеты с осени 1922 года, вылупилось также в Берлине; как отметил Эрхард Шютц, нацистское движение вышло на политическую арену «не как грехопадение, эксцесс или противник современности, а как ее интегративная часть»[9]. Заступив в 1926 году на должность гауляйтером[10] НСДАП в столице рейха, Геббельс разработал совершенно новые методы для своей политической «борьбы за Берлин»[11]. Герхард Пауль подробно проанализировал «восстание образов», которое Гитлер, Геббельс и их соратники подняли против Республики, прежде всего в столице рейха, а также в провинциальных городах, таких как Мюнхен, Нюрнберг и Веймар[12]. Для каждой избирательной кампании в период с 1928 до 1933 года существовали отдельные сценарии, гибкие средства пропаганды во всех доступных медиа-форматах (митинги, демонстрации, изображения, символы, пресса, кино и радио), инсценировка фиксированного репертуара контрреволюционных образов и понятий. Однако успех в ликвидации Веймарской республики и приход НСДАП к власти скрывал промахи нацистской пропаганды в «период борьбы». Ее содержание не отличалось оригинальностью, а организация была неэффективной. В частности, «недораскрытие утопического дискурса в пользу дискурса освобождения и спасения» оказалось нелегким бременем для первых лет после 1933 года: «Поскольку национал-социализм не мог предложить никакой „положительной“ конкретики, ему требовалось находить все более сильные эмоционально-эстетические наркотики и постоянно создавать новые образы врага, против которых нужно было мобилизовать своих приверженцев»[13].
Хотя элементы пропаганды заимствовались из борьбы НСДАП против Веймарской республики, передача рейхсканцелярии Гитлеру 30 января 1933 года привела к фундаментальным изменениям в самосознании и в используемых методах. Воинственную демонстрационную и агитационную пропаганду должна была сменить поддерживающая государственный порядок интегративная пропаганда, которая, однако, с самого начала включала в себя террор как «ложного близнеца»[14]. На первом этапе «разросшиеся и институционализированные коммуникационные возможности» пали жертвой процесса трансформации, управляемого государством и партией[15]. Публичные, равно как и частные институты, партии, профессиональные ассоциации и объединения эпохи Веймарской республики были полностью расформированы – законами, силой, эрозией – или подвергнуты «гляйхшальтунгу»[16]. В процессе нейтрализации демократических структур свободу утратили и средства массовой информации: книги запрещались и сжигались, печать газет и журналов прекращалась или регулировалась, радио и кино национализировались. По словам Тимиана Буссемера, это означало, что «старые институты […] исчезли из поля зрения, но структуры дискурса и культурные практики остались». С одной стороны, нацистское государство монополизировало и диктовало публичную коммуникацию по вопросам политики, культуры, экономики и общества, с другой стороны, оно брало на вооружение и неполитические темы, желания и потребности населения, вкладывая огромное количество энергии и финансов в их удовлетворение. Только этой амбивалентностью «интеграционной пропаганды» можно объяснить, почему современная индустрия досуга и развлечений, процветавшая во времена Веймарской республики, выжила при нацистской диктатуре. Даже во время Второй мировой войны, когда пропаганда была сосредоточена на контролируемом распространении новостей, на призывах к готовности немецкого народа идти на жертвы и, наконец, на мотивационных лозунгах «окончательной победы», режим старался поддерживать в народе хорошее расположение духа. 30 декабря 1941 года Геббельс отмечал в «Дневнике»: «Несомненно, в настоящее время немецкий народ испытывает очень сильную потребность в чистых развлечениях – не только дома, но и на фронте, поэтому, занимаясь войной, мы поступаем верно, в то же время заботясь о том, чтобы народ необходимым образом мог снять напряжение через искусство, театр, кино и радио. Народ имеет на это право»[17]. «Искусство пропаганды» заключалось для Геббельса в том, «чтобы в каждом конкретном случае приспосабливаться к новому состоянию и не управлять народом, не выходя из кабинета. Пропаганда – не догма, а искусство эластичности». Буссемер приходит к выводу, что «при поверхностном рассмотрении казалось, что реципиентами национал-социалистической пропаганды манипулируют, в действительности же они сами активно выбирали, какую часть пропаганды принять и популяризировать»[18].