Ян Неприятный – Щепка (страница 2)
Я изучила его привычки, его режим питания (огурцы – плохо, для меня хорошо, больше газетной бумаги для подтирания), его музыкальные предпочтения (он любил Высоцкого и орал его в ванной).
Но полгода – это много для таких отношений. Мы стали друг другу родными. Я знала каждый прыщик на его правой ягодице, а он, кажется, смирился. Он перестал скрестись. Просто иногда, сидя на толчке, он грустно говорил:
– Ну чего тебе надо, а? Чего ты там засела? Может, выйдешь? Я не обижу.
И в этот момент я поняла еще одну истину: Любовь – это когда вы вместе, и вам обоим больно, но вы молчите, потому что привыкли.
Но, как говорится, все хорошее когда-нибудь кончается. Боря запил. Пошел в запой с горя или с радости – не знаю. Он напился, упал в сугроб, простудился и попал в больницу с температурой.
В больнице его раздели. Санитарка мыла Борю мочалкой. И она, зараза такая, терла с мылом. Сильно. С напором.
Я чувствовала, что мои корешки слабеют. Мыло разъедало ту природную смолу, что держала меня в Бориной заднице. Я цеплялась за спасительные ворсинки, но…
– О, а это че у вас? – сказала санитарка, нажимая пальцем на то самое место.
Боря пьяно мыкнул.
Она подцепила меня ногтем. Не сильно, но достаточно, чтобы я вылетела, как пробка от шампанского. Со звуком, который никто не услышал.
Я упала на кафельный пол больницы. Холодный. Белый. Чужой.
Я смотрела на Борину задницу, которая уплывала от меня на каталке. Большая, родная, с маленьким красным пятнышком – местом, где я прожила полгода.
– Прощай, Боря, – подумала я. – Ты был лучшей задницей в моей жизни. Самой честной. Самой волосатой. Самой настоящей.
А потом швабра тети Клавы подцепила меня и отправила в ведро с мусором.
Так началось мое путешествие.
И первым классом, куда я попала после школы сантехника Бори, была задница стриптизерши Кармен.
Но это, как говорится, совсем другая история…
ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ №1: Сантехник Борис Ильич, 52 года, г. Москва
– Борис Ильич, вы помните тот день, когда в вашей жизни появилась заноза?
– Помню ли я? – Боря тяжело вздыхает и машинально чешет поясницу. – Сынок, такие вещи не забываются. Я тогда на табуретку сел – новую, между прочим, сам сколотил. Думал, отдохну после смены. А она – хрясь! И всё. Я аж подскочил. Думал, гвоздь. Или осколок стекла. А оказалось – щепка. Обычная щепка, мать её.
– Как вы поняли, что это именно заноза, а не что-то более серьезное?
– Ха! Я три недели не понимал. Думал, геморрой. Знаешь, сколько я мазей перепробовал? «Релиф», «Проктозан», даже какой-то китайской гадостью мазался, где в составе муравьиный спирт и панцирь черепахи. Бесполезно! Она сидела там, как партизан. Только иногда кольнет – и молчит. Я уже к врачу пошел. А врач, старый хрыч, даже смотреть не стал. «Геморрой, – говорит, – у всех в твоем возрасте. Меньше сиди, больше двигайся». Я меньше сидел. Я стоя работал! Клиенты удивлялись: «Боря, ты чего как истукан?». А я не могу сидеть – она там, зараза, сразу активничает.
– Вы злились на нее?
– Сначала злился. Думал, вот поймаю – сожгу. А потом… – Боря задумчиво гладит кота. – Потом привык. Понимаешь, она как член семьи стала. Я уже по ночам просыпался, проверял: на месте ли? Тихо ли? А если она долго не кололась, я даже волновался. Может, обиделась? Может, ушла к кому?
– У вас были мысли, что у нее есть свой характер?
– А ты не смейся! – Боря хмурится. – Я ж не дурак, понимаю, что щепка – это дерево. Но когда ты с кем-то полгода спишь в обнимку (в прямом смысле, считай), вы как-то срастаетесь. Я ее чувствовал. Вот она злится – колется больно. Вот она грустит – колется еле-еле, так, щекотно. Вот она радуется – вообще молчит. У нас с ней, знаешь, своя связь была. Телепатическая почти.
– Как вы расстались?
– В больнице. Я запил с горя. Не из-за нее, из-за жизни вообще. Ну и попал в больницу с температурой. Там санитарка, дура, мыла меня мочалкой и, видно, зацепила. Она как вылетела! Я даже почувствовал: что-то ушло. Пустота внутри. И легко так стало, и грустно одновременно. Я кричу: «Стой, тетка! Куда выбросила?». А она: «Щепку какую-то, в ведро». Я к ведру – а там уже мусор, ватки, шприцы. Нет моей занозы. Ушла.
– Что бы вы ей сказали сейчас, если бы могли?
– Сказал бы: прости. – Боря отводит взгляд. – Я тебя не ценил. Думал, ты враг. А ты была другом. Самым верным. Ты всегда была со мной. И в радости, и в говне (в прямом смысле, извини за подробности). Скучаю. Приходи, если что. Место всегда есть. Я на новую табуретку сяду, специально для тебя.
– Вы до сих пор чешете то место?
– А как же! – Боря улыбается. – Каждый вечер. По привычке. И знаешь, иногда мне кажется, что она отвечает. Легко так, едва заметно. Может, это фантом? А может, она где-то рядом и думает обо мне? Кот Васька вон тоже чешется. Говорит, тоже ее чувствует. Хотя кот – он всегда чешется, ему поверь…
ГЛАВА 2: Тверк, кокосовое масло и интимная стрижка: Хроники падения
Если вы думаете, что попасть в задницу к стриптизерше – это курорт, вы глубоко заблуждаетесь, дорогие мои читатели, которых у меня никогда не будет, потому что я щепка, а щепки не издают мемуары. Но раз уж вы слушаете, слушайте внимательно. Это был не курорт. Это был цирк, дурдом и фабрика звезд одновременно, только вход – через жопу.
После больничного ведра, где я провела двое суток в компании ватного тампона (интеллигент, между прочим, с высшим медицинским образованием, но спившийся) и презерватива (философ-экзистенциалист, утверждавший, что он «познал пустоту бытия»), меня вытряхнули на свалку. Дальше была свалка, птицы, дождь, ветер, и вот я – прилипла к подошве кроссовка какой-то фифы.
Фифа прыгала через лужи, орала в телефон: «Кармен, блять, если ты сегодня не выйдешь на сцену, директор нас всех уволит!». Я тогда еще не знала, что Кармен – это не имя, а сценический псевдоним. И что через пять минут я буду жить в той самой Кармен.
Мы вбежали в какое-то помещение. Пахло потом, дешевым шампанским и надеждой. Фифа влетела в гримерку, скинула кроссовок, и я отлетела в угол. А там, на стуле, сидела ОНА.
Богиня. Не иначе.
Задница, в которую мне предстояло вселиться, была упругой, как баскетбольный мяч, загорелой до состояния «шоколадка», и прикрыта микроскопическими стрингами розового цвета. Стразы. На стрингах были стразы, Карл! Я, привыкшая к суровому быту Бори и к суровой реальности больничной канализации, ослепла.
– Кармен! – заорала фифа. – У тебя пять минут! Соберись, тряпка!
Кармен даже не повернулась. Она сидела и ковырялась в телефоне.
– Дай пять минут, у меня там чешется, – лениво протянула она, и запустила руку под стринги.
И вот тут случилось ОНО. Ее палец, с длинным наращенным ногтем, покрытым гель-лаком, нащупал меня на краю стула. Я замерла. Это был момент истины. Она почесалась, я подпрыгнула, и – вуаля! Я вонзилась прямо в основание ее правой ягодицы, чуть ниже той точки, откуда растут стринги.
– Ай, блять! – сказала Кармен, но как-то без души. Так, для проформы. – Что за херня?
– Кармен, на сцену! – фифа уже билась головой об стену.
Кармен встала, натянула стринги повыше (они впились в меня, как удавка), накинула халатик и пошла к выходу.
Первые минуты в новой заднице были похожи на дезориентацию. Если Борина задница была уютным, хоть и вонючим, бункером, то это был… как бы сказать… боевой вертолет. Все вибрировало, двигалось, сжималось и разжималось.
Я огляделась. Чистота была стерильная. Ни одной волосинки! Представляете? Я, привыкшая к джунглям Бори, где можно было спрятаться в волосах, как в лесу, оказалась на абсолютно голом, лысом пространстве. Гладком, как коленка младенца.
– Твою мать, – подумала я. – Здесь даже зацепиться не за что.
– Не боись, новенькая, привыкнешь, – раздался скрипучий голос откуда-то снизу.
Я присмотрелась. В складочке, у самого входа в «запретную зону», сидел ОН. Маленький, бледный, с шляпкой.
– Ты кто?
– Я Грибок. Кандидоз, если по-научному. Но для своих просто Гриша. Давно тут?
– Минут пять, – ответила я.
– Пять минут, а уже вцепилась мертвой хваткой. Уважаю. – Грибок приподнял несуществующую шляпу. – А я тут уже полгода квартирант. Соседи мы теперь.
Грибок оказался романтиком. Вы не поверите, но у грибков тоже есть душа.
– Ты смотри, какая красота вокруг, – говорил он, покачиваясь от вибраций (Кармен начала разогреваться). – Тепло, влажно, питательно. Хозяйка – огонь. Правда, иногда травит кремами, но я пересиживаю в складочках. Главное, брат, не относись к этому, как к тюрьме. Относись, как к дому. Мы не паразиты, мы – украшение.
– Украшение? – я офигела. – Ты шарики для глазных впадин не ел? Мы – проблема. Нас хотят выковырять, сжечь, залить йодом.
– Это пока они не понимают, – Грибок мечтательно закатил глаза. – А когда поймут, что мы – часть их экосистемы, тогда и заживем. Вот увидишь, лет через сто люди будут делать татуировки в виде нас. «Укрась свою задницу грибком и занозой». Это же мило.