Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 67)

Мы так заработались, что чуть не забыли про обед. Было уже часа два, когда я пошла домой варить большую кастрюлю спагетти с соусом. Я принесла ее в кофейню, мы вытащили столики на улицу, открыли бутылку вина и примерно с час вполне успешно делали вид, что сидим не в Поличке, а где-нибудь в Тоскане. Местные смотрели на нас так, будто мы вытворяем что-то жутко неприличное, – уже тогда я могла бы догадаться, что вместо нашего офигенного кофе они то и дело будут требовать самый обычный, заваренный в чашке.

После этого Яник позвонил Ивану, какому-то знакомому чуваку из соседнего поселка, работавшему столяром. Чуть позже мы припарковались у сарая, нашли в заборе калитку и зашли во двор. Там стояли какие-то люди, и никого из них особо не удивило, что заявился кто-то еще.

– Привет! Мы к Ивану, – сказал Яник.

– Он, наверное, опять спит, мы тут вчера неплохо погуляли, – ответила женщина, представившаяся Вероникой.

Она жила там с Иваном и двумя приемными детьми, а на втором этаже они даже держали сельскую галерею – сельскую, потому что находилась она в поселке, но вообще-то там выставлялось только современное искусство, так что они были своего рода миссионерами.

Минут через пять показался Иван. Он непонимающе уставился на Яника, а потом наконец промямлил: “А, это ты? Блин, давно я тебя не видел. А я тут спросонья все понять не мог, кто мне звонит…”

Пока Иван приходил в себя, Вероника показала нам их галерею. Там у них как раз была выставка фотографий: одна и та же местность, но снятая с разных ракурсов, из разных телесных отверстий. Как будто бы ты сначала смотришь ушами, потом задницей, вагиной, ноздрями и тому подобное.

– Я сегодня немного не в форме, – сказал Иван, вернувшись. – Я правильно понял – вы хотите открыть в Поличке кофейню?

– Да, и Яник говорил, что вы могли бы сделать для нас столы, – объяснила я.

– Ёлки-палки, ну тогда давай, наверное, на “ты”? – предложил он и протянул мне руку. – А какие у вас идеи?

Роман рассказал ему, что нужны простые квадратные столешницы из состаренного дуба. У Ивана на лице было написано, что такой заказ ниже его уровня, но Вероника напомнила, что лишние деньги им сейчас не помешают, да и времени это займет немного. Иван что-то проворчал, уточнил пару деталей – и они с Яником ударили по рукам. В общем, со столами вопрос решился.

Мы развили бурную деятельность сразу на нескольких фронтах. Роман пообещал сделать какую-то 3D-модель, а мы с Яником залезли в интернет, чтобы выбрать цветные пластиковые стулья, дешевые копии дизайнерских моделей “Витры” и “Картелла”; одновременно мы искали мастеров по ремонту, с которым нам одним справиться было не под силу. Те смотрели на нас с усмешкой, как на городскую молодежь, но в итоге делали все, что требовалось. Только вот без шуточек не обошлось. Один из рабочих спросил, например, как будет называться наше заведение, и тут же поспешил предложить свое название – “У блондиночки”.

И вот в этом мне приходилось жить. Знаю, вас уже достало, что все обращают столько внимания на мою внешность, но иначе вы вряд ли поймете, как меня это бесит.

Вообще-то, как именно будет называться наша кофейня, мы с Яником решали довольно долго и все не могли договориться. Мы тогда как раз ехали куда-то на край света, а точнее в поселок Кветна на границе Моравии и Словакии, где на местном стекольном заводе проходил день открытых дверей. Кто-то нам подсказал, что там можно за гроши купить всякие стаканы, бокалы, кувшины и вазы, причем вполне приличные.

– Ты как хочешь, а мне нравится “Богуслав”, – сказал Яник уже в десятый раз.

Видимо, он решил, что раз он писатель, то название кофейни – его компетенция.

– “Богуслав” – это полный отстой, – заверила я его.

– Подумай о туристах, – стоял он на своем. – Если Поличка у них с кем-то и ассоциируется, то именно с Богуславом Мартину^[94].

– Это слишком банально и к тому же звучит ужасно, – объясняла я ему, удивляясь, как можно этого не понимать. – Ну вот представь, что меня спросят, где я работаю, а я что отвечу – в “Славике”?

– В кафе “Богуслав”, – поправил меня Яник и продолжил по обыкновению гнуть свою линию. – Мне кажется, это звучит красиво, по-довоенному. Знаешь, какие имена сейчас принято давать детям?

– Ты что, знаком с кем-то, кто назвал своего сына Богуславом?

– Ты просто не видела “Греческие пассионы”, – попробовал он подступиться с другого конца. – Они шли в Театре Яначека, когда мы с тобой еще не начали встречаться. Вот если бы ты их видела, ты бы тогда тоже захотела назвать кафе “Богуслав”.

– Это же опера? – уточнила я. – Так, может, тогда сразу кафе “Аффект”?

Тут уже оставалось всего два шага до кафе-бара “Афера” – так мы в итоге наше заведение и назвали.

Мы закупились в Кветне всем, чем нужно, доехали до Брно и припарковались перед Патрицианской виллой. В квартире, где я год прожила вместе с Яником, сменились соседи, и в одной из комнат теперь обитали какие-то буддисты. Мы застали их на балконе, где они совершали поклоны, причем один мужик периодически начинал отжиматься.

Должна признаться, что поначалу я любила нашу угловую комнату, но потом, когда наши отношения стали портиться, она мне опротивела. Наше расставание у меня ассоциировалось с этим пространством и как будто все еще висело там. В комнате зияла черная дыра монитора, в которую Яник постоянно проваливался. Бирюзовый плакат к фильму «Чудеса» Аличе Рорвахер, висевший у нас над кроватью, повыцвел. А вдруг вот эта пчела, вылезающая у женщины изо рта, сначала ужалила ее в язык? Мне и раньше такое приходило в голову, еще когда мы ругались с Яником, только я не могла ничего сказать, как будто у меня у самой язык распух и не хватало воздуха.

Впрочем, Яник и сам уже не хотел здесь жить. Ему казалось неразумным снимать комнату в Брно, если мы все лето проведем в Поличке, а потом он поедет в Братиславу. В общем, помимо обустройства кофейни, нас ждал еще и переезд.

До вечера было пока далеко, и мы решили, что собрать вещи еще успеем. И раз уж у меня появилось ИП, мы впервые отправились в “Макро”^[95]. Основательно закупились там алкоголем, одноразовыми кофейными стаканчиками и еще всякой всячиной. Когда мы выложили свои покупки на кассе, я предложила Янику вместо сборов устроить дома праздник.

Мы еще не знали, что праздник там и так намечается, только устраивают его буддисты Алмазного пути.

Дома я уселась за ноутбук, пытаясь найти поставщиков, у которых есть доставка в Поличку, а Яник тем временем принялся паковать коробки с книгами. Наш книжный стеллаж отделял комнату от кухни, и через дырки, которые в нем постепенно образовывались, мы наблюдали за буддистской тусовкой и волей-неволей становились ее частью. Буддисты были в ударе: обсуждали, что будет с Кармапой, и правда ли, что Лама Оле спит только четыре часа… потом еще затронули проблему словацких студентов, обучающихся в чешских университетах, и исламский вопрос – буддисты, если они чехи, не отличаются особой терпимостью. Затем кто-то начал рассказывать, что, когда умер Ингмар Бергман, Лама Оле как раз встречался со своими последователями в каком-то спорткомплексе и вместе с ними провел Бергмана по всем посмертным состояниям, которые только существуют в тибетском буддизме.

Я посмотрела на Яника – интересно, он тоже прислушивается к разговору соседей? В какой-то документалке мы видели, что Бергман перед смертью обо всем позаботился, даже подготовил приглашения на собственные похороны, то есть выбрал, кому можно, а кому нельзя на них приходить. Одно слово – режиссер. Но, похоже, его душу взяли в оборот не избранные шведские евангелисты, а трибуны буддистов.

Тут мне сразу вспоминается, что когда мы с Яником только познакомились, он говорил, будто я похожа на девушку, выигравшую кастинг на роль в последнем фильме Ингмара Бергмана. Мне было двадцать, я изучала киноведение и богемистику – и вдруг встретила писателя, который говорил мне такие слова… Я до сих пор не сумела в этом разобраться: никто никогда не смотрел на меня так, как Яник, и все же я не уверена, что он сумел разглядеть меня лучше остальных. Однажды за ужином он произнес фразу, которая меня удивила и о которой я потом долго думала. Мы тогда говорили об иллюзиях, и он, как бы в защиту того, что мне казалось временной влюбленностью, сказал, что любящие должны всегда смотреть друг на друга творческим взглядом. Да, так он и сказал – творческим. Наверное, он имел в виду, что любящие должны смотреть друг на друга так, чтобы представать друг перед другом в самом лучшем свете. Именно так большую часть времени он на меня и смотрел – как на ту, кем я могла бы быть, а не на ту, кем я была на самом деле.

Я так и не поняла, бесит меня это или наоборот успокаивает, Яник тупо пытался меня одурачить – или все-таки за этим стояло что-то большее?

Когда наши отношения начали портиться, он жаловался, что я строю из него того, кем он не является. Мол, это плохо кончится, потому что ни одна женщина не выдержит долго с мужиком, если строит из него кого-то другого. А что если я из него никого не строила, что если он сам не замечал за собой некоторые вещи? Что если ему просто не нравилось, когда я тыкала ему в глаза тем, что он не был готов в себе признать?