Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 53)

В трубке повисла тяжелая, как свинец, тишина.

– В общем, вот, – сказала Нина.

– Так ты не приедешь? – переспросил я.

– Нет.

– И мы расстались?

– Ну да.

– Но я-то с тобой не расставался, – предупредил я Нину. – И не знал, что ты со мной расстаешься.

– Ну а теперь знаешь, – произнесла Нина устало.

– Я с тобой не расставался, – повторил я угрожающе и повесил трубку.

* * *

Сначала я написал: Где-то на Буги-стрит есть больница. Нет, не современная клиника; не нужно сразу представлять себе высотку из бетона, стекла и стали, в утробах которой переговариваются друг с другом аппараты стоимостью в десятки миллионов. Это всего-навсего старый четырехэтажный дом с проплешинами в штукатурке, задвинутый вглубь двора. К больнице ведет узкая дорожка, точнее проход, потому что машина там вряд ли проедет; про скорую помощь с мигалкой тоже забудьте. Это клиника альтернативной медицины, и там в разных, скажем так, отделениях лечатся самые распространенные людские недуги: согбенные спины, разбитые сердца, комки в горле, трясущиеся поджилки, кислые взгляды, отравления собственной желчью и тому подобное. Лечение обычно состоит в том, что доктор не глядя ставит диагноз и выписывает больному разноцветные леденцы, которые как раз продаются со скидкой в супермаркете за углом. Естественно, они мало кому помогают, но в этом-то и заключается лечение. Если пациент приходит во второй, потом в третий, а то и в четвертый раз, доктор хватает его за грудки, подтаскивает к окну на верхнем этаже и вывешивает оттуда. Держа пациента за щиколотку и слегка его потряхивая, он шипит: “Когда ты в рутинной своей жизни возжелаешь истины так же сильно, как желаешь сейчас, чтобы я затащил тебя обратно, тогда ты и выздоровеешь в два счета. А теперь говори, отпустить тебя? Громче! Не слышу!”

Только ведь это все литература, согласны? Последние фразы – так вообще вариация известного буддийского коана, который пересказывает Ролан Барт во “Фрагментах речи влюбленного”.

Сегодня утром я просматривал наши старые мейлы и понял, что память меня иногда обманывает. Например, женщина, якобы пригласившая Нину на кофе после попыток спасти беременную с инфарктом, на самом деле пригласила ее в другой ситуации, хотя и похожей: они тогда помогли мальчику, с которым случился эпилептический припадок. Почему-то обе эти истории соединились у меня в одну. В своем мейле Нина писала мне про мальчика и про женщину, которая потом сказала ей, что она прекрасна, и пригласила на кофе. Нине казалось, что слова эти совершенно не к месту, она чувствовала себя растерянной и обессиленной, но приглашение приняла, а потом почему-то открыла незнакомке свою душу. Я даже не знала, сколько всего у меня внутри, – признавалась мне Нина, будто совершившая обряд очищения. Когда женщина повторила, что Нина прекрасна, уточнив, что имеет в виду внутреннюю красоту, Нина расплакалась. У нее было такое чувство, будто она омылась и кто-то вытер ее белым полотном. Я вдруг поняла, что мне под силу все, что я захочу, а еще – что я не должна быть рядом с тем, кто не чувствует, что причиняет мне боль, даже если я люблю его, – так заканчивалось ее письмо.

Кто не чувствует, что причиняет мне боль?

Что, если я всю дорогу сам себя обманываю, даже не догадываясь об этом? Что, если я увижу истину только тогда, когда меня будут держать за щиколотку в окне верхнего этажа? Что, если я только и делаю, что посасываю цветные леденцы?

В ту ночь перед Рождеством я почти не спал. Тело и разум спорили, кому сейчас хуже, или же поочередно пытались сорвать банк моего сознания. Утром я проснулся завернутый в мокрое от пота одеяло и с высокой температурой. Спустя, наверное, полсекунды я вспомнил наш ночной разговор с Ниной. Я ухватился было за надежду, что все это мне приснилось (наиболее правдоподобное объяснение, учитывая, с одной стороны, мое состояние, с другой – содержание нашего разговора), но – напрасно. Нина действительно утверждала, что мы расстались. Мы?

Я не знал, что мне делать, и вдобавок чувствовал абсолютный упадок сил.

Я лежал, завернувшись в одеяло, и в голове у меня роились мысли. Ей правда настолько неприятно, что я иногда смотрю порно? Но разве эта мелочь может разрушить отношения? Как там говорится? Малая закваска квасит все тесто? Это только у нас такая проблема? Кто-нибудь знает, что с ней делать? И вообще: это реальная проблема или просто повод? А если повод, то в чем настоящая причина? Нина ужаснулась, когда увидела, как я бьюсь на полу в истерике? Я тогда потерял в ее глазах свое мужское достоинство? Или я парадоксальным образом теряю его, когда смотрю порно? Или Нина поняла, что не может больше видеть меня, когда я в тот раз принял ЛСД? Что, собственно, она чувствовала в эти часы? Почему не захотела поговорить об этом? Что вообще творится внутри нее? И связано ли это со мной, или она попросту перенеслась на другую орбиту? Она кого-то встретила? Такова ли она, какой я ее себе представляю?

Я погружался в сон, а потом опять выныривал, разгоряченный, на поверхность. Пробудившись в очередной раз, я вспомнил, как несколько месяцев назад докликал на одном порносайте до сцены, снятой в тех самых апартаментах, которые Нина забронировала для нас, когда мне исполнилось тридцать. Тогда мы провели там несколько ярких и счастливых дней, а теперь в нашей спальне на старинной белой кровати развлекались с самотыком четыре девушки, одетые в английскую школьную форму с красными галстучками. У одной из них были завязаны глаза, и остальные щебетали ей по-английски с чешским акцентом: Where are we? Who are we?

– I don’t know, – ответила четвертая и позволила расстегнуть на себе блузку.

Я тут же открыл на компьютере папку с нашими фотографиями, чтобы проверить, не ошибся ли я. Да, так и есть: кровать с белым изголовьем и золотой окантовкой, трехстворчатый, застекленный посередине шкаф, туалетный столик с овальным зеркалом, перед которым причесывалась Нина. А теперь там девушки совали друг дружке в анальное отверстие прозрачный вибратор. В левом окне у меня было открыто это видео, а в правом – наши фотографии. На одной из них, снятой на автоспуске, – полуобнаженная Нина, потягивающаяся после пробуждения, и я, влюбленно ей улыбающийся. А в другом окне две из четырех девиц смазывали себе тем временем половые губы. “Их снимали до нас или после?” – задумался я, как будто бы это имело какое-то значение.

В те дни, просыпаясь, я никогда не знал, что за картина предстанет у меня перед глазами. Один раз я увидел себя в номере отеля после торжественного вручения Премии Евросоюза. Засыпая ночью в центре Брюсселя, я понимал, что должен радоваться, но на самом деле никакой радости не испытывал. Вернувшись в отель около одиннадцати, я рухнул прямо в пиджаке на кровать и набрал Нину. Мне хотелось с ней поговорить, но она уже спала, и мой звонок ее разбудил. Никакого желания общаться у нее не было, поэтому мы договорились созвониться утром. Я рассердился, не понимая, как она могла заснуть, – она же знала, что я позвоню и захочу поделиться впечатлениями. И все-таки заснула, как будто ей не было до меня никакого дела. “Может, я уже тогда перестал для нее что-либо значить?” – спрашивал я теперь сам себя.

“А та незнакомая женщина, что пригласила ее на кофе?” – в горячке я опять перескочил на другое. Что именно сказала она Нине? По немногословным репликам было понятно: та женщина подарила Нине признание, которого ей не хватало. Значит, по мнению Нины, я не замечал ее внутреннего мира? Все действительно настолько банально? В фильме “Элегия” один немолодой герой говорит другому, что красивых женщин невозможно увидеть, потому что разглядеть скрытое за прекрасной оболочкой мешает барьер красоты. Нине тоже казалось, будто я ее на самом деле не вижу? Ей хотелось, чтобы я одарил ее тем же признанием, что и незнакомая женщина, которой она потом выплакалась? А вдруг та женщина запудрила Нине мозги? Что я вообще о ней знаю? Может, это очередная ведунья с выездного эзотерического семинара, которая посоветовала Нине почаще баюкать своего внутреннего ребенка, – вот милая моя и расплакалась, потому что такие слова растрогают даже терминатора.

Днем меня обуревали сомнения, а ночью я позвонил Нине. В трубке долго раздавались длинные гудки, и мне в моем горячечном состоянии казалось, что ими заштрихована сегодняшняя ночь, что прерывистый тон опоясывает всю Землю. Наконец Нина взяла трубку.

– Привет, – сказал я. – Это я.

– Привет.

– Ничего, что я звоню?

– Наверное, ничего… Как ты себя чувствуешь? – спросила Нина.

– Имеешь в виду физически или психологически?

– Начни, с чего хочешь.

– Я еле живой, – ответил я. – А ты?

– Так себе. У тебя есть какие-нибудь лекарства?

– Мне бы сейчас факидол.

– Факидол? Что это? – поинтересовалась Нина.

– Ты не знаешь, что такое факидол? Он содержит действующее вещество fuck it all. Его теперь выписывают вместо прозака. Очень популярное лекарство во всем мире – ну, чтобы можно было на все насрать, понимаешь?

– Ага… Ты мне тогда сообщи, если его раздобудешь. Я бы тоже купила парочку упаковок.

– Может, ты мне его привезешь? – решил я попытать счастья. – Я знаю, где его продают, но не могу встать с кровати.