Ян Немец – Возможности любовного романа (страница 35)

Еще раз: речь не про цифру, а про внутреннее ощущение зрелости. Может, правы те, кто говорит, что человек становится взрослым, только когда у него умирают родители? Но есть же много людей, потерявших своих родителей, но сохранивших собственную незрелость. А что если все наоборот, подумал я, и мы становимся взрослыми только в глазах своих детей?.. И то лишь до тех пор, пока они не прозреют истину. А можно, наверное, сказать еще точнее: мы становимся взрослыми в тот момент, когда понимаем, что даже наши родители – неважно, живы они или уже умерли, – никогда не были взрослыми в том смысле, как мы это себе прежде представляли…

У меня в кармане прогудел мобильник. Нина писала, что освободилась, и предлагала выпить вместе кофе. Но в Казимеж ей не хотелось. Ладно, увидимся позже, – ответил я, в душе радуясь, что могу еще немного побыть наедине с собой.

Сообразив, однако, что кофе был бы все-таки нелишним, я решил зайти в кофейню “Алхимия” на углу Новой площади. Пробираясь между зеленых жестяных прилавков, я остановился у одного из них, с надписью Rarytasy audiofilskie, и полистал пластинки. За остальными прилавками продавали всякое старье и одежду, но после обеда покупателей было немного и продавцы в основном просто болтали друг с другом. Терраса “Алхимии” тоже пустовала, но ржавые металлические ставни были распахнуты и в окнах с чугунными рамами горел приглушенный свет. Взявшись за ручку, я открыл скрипучую деревянную дверь и вошел в кофейню.

“Алхимия” была легендарным заведением, самым старым среди местных богемных кафе, баров и клубов. Днем она походила на сонную дыру: в пространстве между обшарпанными столами, старыми стульями и подсвечниками, залитыми вековым воском, царило абсолютное безвременье. Интерьер был словно окрашен в сепию – наверное, так казалось из-за тусклого света, трухлявого дерева и ржавого железа. Вечером же “Алхимия” превращалась в шумный бар, где все встречаются со всеми. Я не сомневался, что по ночам здесь и впрямь наступало время нигредо, альбедо и рубедо – в зависимости от потребностей, настроения и уровня подготовленности адепта. Prima materia, хаотичное подсознательное, полное сексуальности, агрессии и эгоизма, в определенный послеполуночный момент обретало в специальном кадлубе форму – форму танцев на столах, из-за чего все присутствующие распалялись и были просто вынуждены стремиться к объединению противоположностей; чаще всего это происходило в туалетах в компании другого адепта с похожей задачей. В эту пору на улице уже начинало светать и наступала так называемая фаза “белого делания”. Более удачливые адепты преодолевали низкое животное естество и обретали белые бумажные крылья, исписанные за прошлую ночь набросками стихов и телефонными номерами, крылья, на которых они могли вознестись на более высокие уровни реальности… или, по крайней мере, над крышами Казимежа и над светящейся Вислой. Некоторые, впрочем, перестаравшись, долетали аж до района Нова-Гута, где наших бедных Икаров поглощало социалистическое рубедо плавильных печей…

За барной стойкой я увидел симпатичную девушку с выпрямленными рыжими волосами и вспомнил, что официанты здесь не подходят принимать заказы. Встав из-за небольшого круглого столика, спрятавшегося в углу зала, я отправился за своим капучино.

Из моего романа я еще никому не давал читать ни строчки. Постепенно, перевалив за его середину, я стал понимать, что́ я пишу, и уже даже представлял себе, куда все движется. Естественно, я должен был следовать за биографией Дртикола, но ведь биография – это всего лишь скелет из кабинета биологии, который нужно оживить, как голема. Я уже давно решил писать во втором лице, но только в Кракове до меня дошло, насколько этот тип повествования связан с тем, о чем я пишу, и что самые важные вещи в литературе и в жизни воплощаются скорее в форме, чем в содержании. При условии, конечно, что кто-то еще думает, будто можно отличить одно от другого.

Однако главное открытие я совершил совсем недавно: тот голос, который с первых же страниц обращается к Дртиколу, и есть то, что он неустанно ищет, то, с чем ему предстоит встретиться в конце книги. Но именно тогда, в “Алхимии”, я вдруг окончательно осознал, что именно все это значит и что как раз в этом и заключен основной парадокс биографии Дртикола. А может, и не только его. А вдруг и в нашей жизни самая важная тайна лежит прямо у нас перед носом и потому мы не видим ее точно так же, как Дртикол долго не слышит голос, который обращается к нему? Ведь этот голос – рассказчик его собственной истории! Ну да! А вдруг все не так, как мы предполагаем, а ровно наоборот? Я быстро достал блокнот и записал: Мы подсознательно ищем доказательства существования Бога, но что если бы Бог на секунду перестал существовать? Тогда бы уже не пришлось ничего доказывать, ведь мы бы тотчас поняли, что Он гораздо ближе, чем мы могли себе вообразить.

А если существование – и есть Бог? Неужели эта мысль не пришла в голову ни одному теологу? Мысль, что мы смотрим в ложном направлении, что все направления ложны, что они только уводят нас от ответа.

Я сидел в “Алхимии” словно громом пораженный и наблюдал, как на дно моей чашки неспешно оседает пена. Подняв глаза к люстре – железный обруч с двенадцатью толстыми свечами, – я решил набросать в блокноте первую версию финального диалога. Кто ты? – Я есть ты. – Ты есть я? Что это за новый язык такой? Я – это “ты”, ты – это “я”… он, она, оно – “мы”? Ты постоянно обращаешься ко мне, но почему-то прячешься от меня… – Я вовсе не прячусь. Но в этом мире у меня только одно я: это ты, и это единственное мое укрытие. – Но сейчас-то ты говоришь о себе в первом лице. – Это всего лишь ловушка языка. Только ты можешь сказать о себе: я есмь путь и истина и жизнь…

Я писал карандашом в блокноте, то и дело стирая написанное, и вдруг мне подумалось, что проще было бы выложить из катышков от ластика картинку – все сразу стало бы понятнее. Очнулся я только после того, как рыжеволосая барменша включила музыку и в сепиевом полумраке разлился саксофон – словно в жаркий летний полдень мимо проехала поливальная машина.

* * *

Домой я вернулся тем же путем, вдоль Вислы. Глядя на совершенные формы чаек, я вспомнил, как в детстве мы кормили птиц прямо из окна. Но сейчас у меня в карманах не было сухого печенья, лишь сухие символы, теперь только отдаленно напоминающие о том, что я пережил в “Алхимии”. Я бросал чайкам то слово, то целую фразу, птицы хватали их клювами, но тут же разочарованно роняли в воду.

Когда я открыл дверь, Нина занималась йогой.

– Привет, – сказала она, – еще минутка, и я заканчиваю.

Это означало: пожалуйста, дай мне еще минутку побыть одной. Я направился в кухню, чтобы поставить чайник, и по дороге спросил:

– Будешь потом мате?

– Не, не буду.

На кухонной столешнице стоял горшок со свежим базиликом, а фрукты в плетеной корзинке были выложены так живописно, словно их собирались нарисовать. Залив кипятком измельченные листья падуба парагвайского, я решил помыть пару чашек, которые стояли в мойке. Нина, все еще в леггинсах и обтягивающей футболке, подошла ко мне, обняла сзади (я даже не успел вынуть руки из мойки) и положила голову мне на плечо.

– Тебе нужно что-нибудь постирать? Из белого?

– Я все бросил в корзину. Но могу еще кинуть футболку, которая сейчас на мне.

– Ну, тогда сам включи стиралку.

– Ты ходила на рынок? – спросил я, мотнув головой в сторону корзинки с фруктами.

– Да, на старый. В холодильнике полно овощей, можем завтра приготовить рататуй.

– А давай прямо сегодня вечером? – предложил я, повернувшись к Нине. – Мне пришлось пообедать пиццей из морозилки.

– Вечером я хотела уйти, – сказала Нина.

– И куда?

– В “Гавану”, повидаться с Инге.

– Снова будешь раздавать номера телефонов? – спросил я, намекая на одну историю, недавно рассказанную мне Ниной.

– Так они же все липовые!

Где бы мы ни оказались, Нина тут же находила себе друзей, или друзья находили ее. Общительность – это было не мое, а вот Нина в обществе других людей чувствовала себя как рыба в воде. Она обожала знакомиться и умела в любом собеседнике увидеть нечто особенное. Однажды Нина рассказала мне, что еще подростком в одиночку ходила в пивные и пускалась там в разговоры с завсегдатаями или же просто рисовала их, сидя за соседним столом. Здесь, в Кракове, она быстро подружилась с группой каких-то итальянских студентов и теперь таскалась с ними по кофейням, тренируя разговорный итальянский.

Сейчас Нина собиралась в бар, и я поймал себя на том, что внимательно присматриваюсь, не слишком ли красит ее сегодняшний наряд.

– Напиши, если решишь задержаться допоздна.

Итак, весь вечер был в моем распоряжении, хотя я и не очень понимал, как мне им распорядиться. Я выгладил рубашки и, как настоящий писатель-домохозяин, попытался отпарить складки Нининых юбок и блузок. Потом обул кеды, обежал Планты, сходил в душ, вспомнил про стиральную машину и приготовил себе ужин.

От бега я взбодрился и поэтому решил сесть за компьютер и немного поработать.

Я проверил входящую почту и фейсбучную ленту, просмотрел заголовки на сайтах “Гардиан” и “Респект”. Открыл в “Сезнаме” спортивные новости^[63] и узнал результаты теннисных матчей. Один из них меня заинтересовал, так что я залез на Ютьюб, чтобы посмотреть его в нарезке.