Ян Костргун – Доброе слово (страница 6)

Потом пришла война, а после нее кое-что переменилось. Люди оправились, перевели дух, потому как судебные исполнители в их деревне больше не показывались; за проданных поросят можно было получить столько, сколько они никогда не получали. Таким образом «верхние» тоже обрели в деревне вес и право голоса.

А в остальном все оставалось по-прежнему. Как и раньше, работали до полного изнеможения, всяк на своем участке сражался с камнями да корнями. Страшились весенних паводков, размывающих поле, внезапного падежа скота. Так же, как и прежде, крестьяне стерегли друг от друга снопики овса. Да, не слишком изменилась их жизнь в первые послевоенные годы!

Только года три тому назад, году в пятидесятом, в Прислопе что-то пришло в движение.

Слухи, от которых дух захватывало, разлетелись по домам, пронеслись по долине и докатились до забытых горных шалашей. Услышанное обсуждалось на завалинках и в трактирах, в лесу при сборе хвороста, дома во время обеда и вечером на печке.

Мысли были еретические. Целыми столетиями никто ни о чем подобном не слыхал. Надуть, выгодно жениться или отсудить, урвать новый кусок земли, завести двух коров — такое деревня знала. На этом покоилась надежда спастись от голода, таков был закон, царивший с давних пор и не обходивший никого. И теперь отказаться от поля, от клочка земли, который ты полил своим потом, обработал своими руками, и потому они словно вросли в эту землю, дали ростки и укрепились, как корни? Какому же глупцу такое могло прийти в голову?

И все же летом прошлого года Кони ара начал подтачивать червь сомнения.

Однажды косил он траву на самом краю их земельного надела под Челом. За холмом, внизу поросшим высоким и густым лесом, а на вершине — голым и чистым, как лысина, начиналась Колачинская долина — земельные владения соседей. Кониар редко когда подымался на вершину холма. Луг под Челом был последним, самым отдаленным участком его земли.

А в этом году он заночевал на том поле. С раннего утра принялся косить. И чтобы Вероне или Зузке не пришлось тащиться в этакую даль, он решил еще перевернуть сено. Солнце, однако, спряталось за тучи, как будто собирался дождь.

Поворошив траву, он подумал, что хорошо бы, пока сено сохнет, подняться на вершину холма.

И вот он, не торопясь, вскарабкался наверх. Добрался до вершины и… остолбенел. Прямо ахнул. Внизу под ним, в Колачинской долине, вместо нескольких сот кривых полосок полей, раскинулось одно огромное поле.

У него захватило дух, он глазам своим не поверил и припустился бежать. Бежал до тех пор, пока не очутился в Колачинской долине. Взволнованный, застыл перед необыкновенным полем. Только здесь он ощутил, насколько оно необъятно. Межи исчезли, а от зеленоватого ржаного поля исходила какая-то особая, глубинная и торжественная тишина. Глаза Кониара вспыхнули страстью, кадык заходил от волнения.

С тех пор его постоянно что-то тянуло взглянуть на соседскую сторону. И однажды, во время одного праздника, между косьбой и жатвой, когда Кониары пошли в лес по ягоды, он завел сюда и Верону.

Земляники тут было видимо-невидимо, и он боялся, что до вершины холма они так и не доберутся. Поэтому, идя впереди, он поднимался все выше и выше, клича за собой и Верону, уверяя, что земляника там еще крупнее и спелее.

В конце концов он завлек ее на самую вершину.

Поставив корзинку, она поправила платок и вдруг воскликнула:

— Бог мой! Глянь-ка… Колачинская-то!..

Глаза ее вспыхнули от удивления. Она перекрестилась.

Он прикинулся, будто то, на что она ему указывала, он тоже видит впервые, а сам пристально наблюдал, какое впечатление произвело на нее поле, раскинувшееся внизу. Он радовался, что и она, Верона, тоже поражена и взволнована.

Обратно они возвращались по горному хребту и остановились перекусить у колачинской колибы. Невдалеке паслись овцы. Заметив Кониаров, к ним подошел бача вместе с каким-то мужиком. А тот оказался знакомым Кониара. Янко Гаврила! Они вместе участвовали в Словацком национальном восстании.

Оба вспомнили о том, как здесь, в этом шалаше, они ночевали иногда. Верона слушала их, а потом вдруг ни с того, ни с сего спросила:

— Как у вас там… из-за этих полей, — она кивнула в сторону Колачинской, — не ссорятся? Я слышала, будто в Леготе кооператив уже развалился. Крестьяне, взяв топоры да косы, набросились на тех, кто пришел мерить землю.

Кониар глядел на нее с удивлением. И даже не нашелся, что сказать. Да и Гаврила с бачей тоже молча глядели на нее.

Наконец Гаврила согласно кивнул:

— Что до Леготы, то вы, тетка, правду слыхали. Ну, да… кооператив распался. А знаете почему? Вот посмотрите!

Он отошел к овцам, которые, пощипывая травку, медленно тянулись вслед за бараном. Вдруг схватив яростно сопротивлявшегося барана, Гаврила потащил его в середину сбившегося стада. И швырнул его на овец, те бросились врассыпную.

Он обратился к Вероне:

— Ты погляди, как они бегут. И от кого? От собственного барана. Плетутся за ним, пока он их ведет привычным путем. А стоит ему орлом налететь на стадо, они тотчас — врассыпную. А ведь это всего лишь овцы!

Кониар и Верона не сводили глаз с медленно возвращающегося Гаврилы, а овцы, уже снова выстраиваясь за бараном, спокойно продолжали пастись.

Уже вечерело, когда он с мешком на спине спустился на дорогу. Стадо, позвякивая колокольцами, разбредалось по домам. Сытые коровы с налившимся, тяжелым выменем одна за другой лениво поворачивали головы и с мычанием входили в ворота.

Сегодня стадо возвращалось позднее обычного. Цыган Йожа Тёрёк, пронзительно взвизгивая, тщетно подгонял его. На долину быстро спускался вечер, окутывая деревню влагой и холодом.

В гулком и в то же время оглядчивом оживлении вечера звучали какие-то голоса, где-то кололи дрова, звякали цепи ведер, мычали коровы.

Кониар, погруженный в свои мысли, вошел во двор и сбросил мешок с картошкой на землю. Верона, торопившаяся с подойником в хлев, услышала, как сильно ударился мешок о землю, и крикнула:

— Осторожно! Обобьешь!

Он промолчал, хотя из хлева все еще доносилось ворчание жены. Едва передвигая ноги, он поплелся в горницу. Снизу, из деревни, донесся колокольный звон.

И тут Кониар машинально, вопреки обыкновению, остановившись, перекрестился.

Зузка, с лопатой в руке проходившая мимо отца, с изумлением и любопытством взглянула на него.

Кониару показалось, что в ее удивленных глазах он разглядел скрытую насмешку. И быстро отвернулся.

Только сейчас Кониар осознал, что перекрестился по прошествии многих лет, так, как когда-то в молодости. И даже сам испугался того, что с ним происходит. Давно, с тех пор как он вернулся с войны, колокольный звон почти не ощущался им. Он привык к его небрежному перезвону, как к тиканию часов, отмеривающему время. И вдруг сегодня, совершенно неожиданно, голос колокола внезапно наполнил его какой-то силой, и эта сила подняла его руку для крестного знамения.

Ему стало стыдно перед самим собой и дочерью, — громкое шлепанье ее ног слышалось теперь под окошком горницы.

В этот вечер он только так, для вида, покопался в еде, чтобы не сказали, будто он к ней совсем не притронулся. Положил ложку, вытер ладонью губы и тут же вышел. Направился вниз, в деревню. Следом за ним поднялся из-за стола и сын Михал, в несколько шагов он догнал отца, некоторое время они шли вместе. Молчали. Кониар ни о чем не расспрашивал его, даже о кооперативных конях, на которых теперь ездил сын и которые отдыхали перед завтрашней вспашкой. Сын, шагавший рядом, словно мешал ему. Он почувствовал облегчение только когда Михал задержался на мосту, где, опершись на перила, стояла группка парней, перебрасываясь шутками с девчатами.

Недалеко от площади его окликнул Жбирко.

Кониар остановился.

Жбирко был одним из тех немногих, кто вступил в кооператив, приведя туда и своих лошадей. Он курил, прислонившись плечом к оббитой стене. Кониар остановился перед ним, и Жбирко громко выдохнул:

— Да, это дело.

И не произнес больше ни слова. Кониар кивнул. Лишь некоторое время спустя, когда Жбирко спросил его о кооперативных лошадях, он медленно ответил:

— А… а сегодня их кормил Михал. Мы полдня провели на Грбачинах.

— Картошку копали?

Кониар снова тупо кивнул.

Жбирко, хоть его вовсе не интересовала соседская картошка, невольно продолжал разговор.

— Ага… Урожай, значит, собирали.

При этих словах Кониара даже передернуло, он не смог не вздохнуть от огорчения.

— Свиньи его собрали.

— Кабаны?..

Кониар не поддакнул ему. Со стороны моста доносился девичий смех. Кониару этот смех казался непристойным и возмутил его. Он плюнул.

— Ну, ладно. Пойду. Сегодня мне охота выпить.

На краю деревни, когда он проходил мимо избы Пустая, от забора отделилась Юстина. Словно ужаленная, бросилась она в горницу, с яростью хлопнув дверью. Кониар шел, будто ничего не замечая, но почувствовал, как кровь в жилах побежала быстрее. Губы у него задрожали. Юстина Кониарова была ему сестрой. Все годы, с тех пор как она вышла замуж за Пустая, Юстина помнила, что она — Кониарова. Они часто навещали друг друга. Но стоило Штефану вступить в кооператив, вся дружба пошла врозь.

Теперешнее ее молчаливое бегство и злобное хлопанье дверью задело его сильнее, чем ее тогдашний позорный визг.

Не помня себя, он дошел до трактира. Думал, что в нем полно народу, и втайне надеялся, что там отведет душу. Но за столом сидело всего лишь трое мужиков, а за ними, в противоположном углу, казалось, дремал Василь Томко. Кониар подсел к нему, а трое, сидевшие впереди, вдруг умолкли.