Ян Костргун – Доброе слово (страница 7)

Лицо Василя расплылось в странной, смущенной улыбке. Он быстро-быстро заморгал глазами, а потом уставился на пришельца. Под мирным взглядом его серых глаз Кониару стало спокойнее. Хоть он первым делом клял кабанов, но все время изрыгал проклятия и брань, принимая в расчет, передается ли Томко все то, что кипит и бушует у него внутри, не давая успокоиться.

В то время как Кониар постепенно приходил в себя, Томко хмелел.

— Ладно, плюнь на этих кабанов, Штефан. Каждый год они у тебя все сжирают. Сейчас мы должны думать, что будет с нами, с кооперативом. То, что было до сих пор, так это, собственно, еще не кооператив. Ну скажи… что изменилось? Только теперь мы по-настоящему примемся за кооперативное дело.

С удивлением и некоторым недовольством Кониар поднял брови.

— Хм… А тебе ничего не жаль?

— Жаль? — протянул Василь. — Да кому же чего иногда бывает не жаль! А мне, если по правде сказать, больше всего жаль самого себя. Оттого и вступил в кооператив.

Кониар, вздохнув, в задумчивости кивнул головой.

— Ты и впрямь так… легко…

Томко, всполошась, взглянул на него.

— Распахать придется, тут уж ничего другого не придумаешь. Что изменится, если останутся межи?

Кониар проглотил слюну.

— Твоя правда. Не вступи я в кооператив, никогда не зажил бы по-новому.

— Вот видишь, — с облегчением вздохнул Василь, и лицо его прояснилось. — Мои делянки были разбросаны повсюду. Три с половиной гектара в двадцати девяти местах. Часть здесь, часть там. Некоторые, ей-ей, нельзя было даже измерить, так только, следочки одни. — И он зашаркал по полу, словно измеряя крохотные кусочки земли. — А теперь, когда я мысленно представляю себе наше поле, всегда вспоминаю Яношика. Да ты и сам небось помнишь. Когда его хлопцы делили среди бедных баб полотно, которое отобрали у богатых, и хотели мерить его на локти, он крикнул: «Только не мерьте, хлопцы, на локоть, отмерьте, как след, от бука до бука». Вот то же самое я вижу теперь! Не станем мерить наши поля на локоть, и будут они широкие, словно сам Яношик их размерял.

Кониару показалось, словно Василь светился весь, да и голос у него звучал мягко, убаюкивающе. Задумался Кониар. Но тут услышал над собой:

— Ну как? Пошли, что ли, Штефан?

Ему было жаль, что Томко уже уходит; ему самому еще не хотелось покидать корчму.

— Нет, — покачал он головой.

— Ну, я пошел! — сказал Василь, вдруг заторопившись и словно обрадовавшись, что уходит один. Это был маленький сухощавый человек, но Кониару в это мгновение он показался большим и мужественным.

Он остался за столом один. В трактире по-прежнему было почти пусто. Хотя мужики время от времени и появлялись у буфетной стойки, но опрокидывали свои рюмки стоя. Окинув взглядом зал и убедившись, что ничего особенного не происходит, они исчезали.

Потом разбредутся по своим углам, мелькнуло у Кониара, — наши собираются у председателя Дани Варги. И те, другие, тоже не упускают случая обсудить дела сообща, подумалось ему.

И он сел так, чтобы лучше видеть лица тех, кто громко разговаривал в противоположном углу. Хотя за столом их было всего лишь трое, не считая пастуха Тёрёка, на весь трактир воняло самогоном и табачным дымом. До Кониара доносилось все: и кто каким голосом говорил, и как громко все вздыхали, упоминая про завтрашний день.

Атмосфера в корчме была накалена. Все словно ждали, что и он, Кониар, ввяжется в разговор.

Кониар задержал взгляд на Русняке. Этот крепкий коренастый мужчина с квадратным лицом и твердым подбородком, с толстым и вечно полуоткрытым ртом сидел как раз напротив него. Из-подо лба, закрытого пожелтевшей, сильно засаленной соломенной шляпой, глядели маленькие бесцветные глазки. Глаза бесцветные, а взгляд угрюмый, ненасытный, голодный.

«Нет, такой, как Русняк, никогда не примирится с кооперативом», — шепотом произнес Кониар. Он знал Русняка с детства. Тоже бедняк, был старшим в семье и после смерти отца чуть не до смерти заставлял работать на себя младших сестер и братьев. Лишь только они подрастали, он вышвыривал их из деревни: идите, мол, на все четыре стороны. Так и остался в избе один с матерью. Потом женился, взял хорошее приданое, продал свой дом и перебрался к жене. Они обзавелись лошадьми и прикупили землицы. Он готов был заграбастать всю деревню со всеми потрохами. В его сердце уже давно иссякла любовь к людям, если она вообще когда-либо там и водилась. Каплю по капле ее высосало неистовое желание владеть землей. За нее он готов был биться не на живот, а на смерть, отдать под суд даже родственника, готов был убить.

Как-то, несколько лет назад, они встретились на кладбище в день поминовения усопших. Русняк подошел к могиле отца и зажег свечку. Постоял. Едва несколько капель стекло со свечки, он загасил пламя и вытащил свечу. Затем соскреб ногтем размягший воск и вмял его в ямку в земле, чтобы создалось впечатление, будто свечка выгорела дотла.

Вечером на кладбище схватили двоих его детей, собиравших на могилах недогоревшие свечки.

Деревенские избегали встречи с ним. Друзей у него не было. Но теперь, когда речь зашла о кооперативе, а он яростно восстал, часть деревни приняла его к себе.

Кониар слышал гневное брюзжание Русняка:

— Вот, к примеру, ты, Игнат. Что ты без земли? Пустое место! И почему нас, черт возьми, не оставят в покое, чтобы мы могли жить, как раньше?

Сосед Русняка Гриц согласно кивнул.

— Ясное дело, Имрих. Если бы они вели ту же политику, что до сорок восьмого года, тогда все было бы хорошо. А они теперь гнут другую линию, по-другому, наступают на нас.

Русняк махнул рукой.

— Каждый жил, как у господа бога заслужил. Теперь же черт воюет с богом.

Вдруг он обратился к Тёрёку:

— А ты, цыган, богу или черту служить будешь? Ответь-ка!

Кониар с волнением ждал, что скажет Тёрёк.

Тот весь посерел, завертелся.

— Я… чего я понимаю, хозяин, — произнес он тихо и покорно. — Ох уж эта политика! Да разве я тут что могу, хозяин!

Кониар понимал, что цыган крутит. Ведь и они, члены кооператива, с ним уже беседовали. Будущей весной, когда он погонит коров на пастбище, в деревне создастся уже два стада, Чье же стадо будет больше?

— Дурак. Башка ты пустая! — буркнул Русняк.

Цыган с облегчением принял пренебрежительный шест, которым хозяин сопроводил свои слова. Это означало, что теперь на него перестанут обращать внимание.

Четвертый за их столом, Олекса Гайдук, был уже пьян, но по-прежнему все еще пил жадно. Вот и сейчас он опрокинул в рот содержимое рюмки и в один миг пропустил его через горло. А потом, будто в его пьяном мозгу что-то пробудилось, неожиданно поднялся и вытаращил глаза на Кониара.

— Ах ты, иуда! Ты ведь тоже был против кооператива. Значит, купили тебя?

Русняк криво ухмыльнулся.

— Захомутали его. Этот голым родился, голым и подохнет.

У Кониара захватило дух. Наскоки Олексы его удивили, и на мгновение ему показалось, будто шею его стянуло петлей. Однако вскоре он понял, почему именно Олекса набросился на него. Он был деверем вдовы Валерии Гайдуковой и после смерти брата, которого в лесу задавило деревом, хотел заполучить его лошадей. А Валерия из-за страха перед Олексой и всей родней вступила в кооператив. Теперь на ее лошадях в кооперативе ездил он — Кониар.

Он поднялся, его прямо трясло со злости.

— Купили? — неожиданно громко выкрикнул он, но голос словно застрял у него в горле. — Купили? Ты думаешь, все на свете только покупается и продается? Да? Все, и жена тоже?!.

Олекса рассвирепел. В деревне было известно, как он женился на красавице Гизеле Валковой: договорился с ее отцом и выменял на корову. Олекса взревел, хотел броситься на Кониара, да упал.

Все встали.

Кониар помялся-помялся на месте, потом сунул трактирщику деньги и вышел.

На улице он почувствовал удивительное желание пойти к Дане Варге и услышать голоса друзей. Поэтому он и направился к дому председателя. Но там было темно и тихо. Раздосадованный, он побрел обратно. Окна домов уже давно были темными. Деревня погрузилась в тишину. Но Кониару почудилось, что возбуждение и напряженность преобразились в иные, куда более зловещие звуки, исходящие от каждого дома, мимо которого он проходил. В воздухе словно что-то висело, мешая свободно, глубоко дышать. Тьма давила грудь, и отовсюду ему будто слышались злые, пронзительные голоса:

— Иуда!..

— Хомут на тебя надели!..

Где-то в конюшне сердито фыркнул конь, и цепь, которой он был привязан, звякнула в ночной тиши резко и неприятно, как кандалы преступника.

Перед избой Олексы Кониар насторожился.

Остановился. Откуда-то доносилось глухое похрапывание и быстрое сладкое причмокивание. Затем заскрипела дверь, и на крылечко упал мигающий желтый конус света лампы. Послышался сдавленный женский вздох. Кониар разглядел в свете лампы сморщенное от отвращения лицо Гизелы. Перед ней лежал пьяный Олекса: он, как свалился, так и уснул с обслюнявленным лицом. Вокруг него бегала, повизгивая, собака.

Кониар содрогнулся. Меж тем Гизела, поставив лампу на крылечко, оттолкнула ногой пса, схватила мужа и с трудом поволокла его в избу. Он слышал, как она приглушенно, сдавленным голосом шепчет слова, полные брезгливого отвращения.

Кониар, притаившись, стоял до тех пор, пока Гизела не вернулась за лампой. Желтый конус света исчез. Тьма словно еще более сгустилась.