Ян Костргун – Доброе слово (страница 5)
И у Франты блестят глаза. Но Ивана отталкивает его от окна и бормочет: «Пошли отсюда, пошли отсюда!» Она волочит его сквозь кусты, с веток которых им за воротники сыплется снег, волочит вниз, подальше от домика.
Остальные бегут за ними:
— Чего дурака валяете, погодите, погодите, вы что, спятили? — орут им вслед, скользя на склоне. — Погодите!
Наконец догнали…
— Что случилось?
— Я домой, — выкрикнула Ивана, — мне уже неохота веселиться…
— Из-за Кроупки? — изумляется Яна.
Из клуба доносится тихая музыка, словно приглушили транзистор, а месяц до того белый…
— Слушай, и что это на тебя накатило? — со злостью шепчет Франта. — Ведь она ничего о нас не узнает!
— Зато мы о ней знаем!
Цок! Цок! — несется вслед за исчезающей девушкой, и парня с воображаемыми шпорами заливает горячая волна… Вот бы сейчас коня — да полететь, не разбирая дороги, догнать девчонку, смять, растоптать копытами.
— Так-то вот, — покачал головой председатель, — всякий про себя думает бог знает что, а придет костлявая с косой — и каков ты был?
Секретарь пожал плечами: пока что смерть не подавала ему ни малейшего знака.
— Врач говорил, она ничего не сознавала. Выпила и умерла — вот это я называю красивая смерть. — Про себя он подумал, что наконец-то настанет покой. Но вслух ничего не произнес.
— Ты там не был, — председатель раскашлялся, словно его все еще душил щекотливый запах пожарища. Секретарь оторвался от бумаг.
— Не думаешь ли ты, что в доме для престарелых с ней справились бы?
Председатель уставился в потолок. Какая-то тяжесть сдавила ему грудь. Его словно тянуло войти внутрь, он чувствовал, как слабеет. Сгореть в кровати… а собаки побежали за людьми…
— Я выйду, — сказал он, — мне что-то не по себе.
На улице он остановился, даже не закурил, молча разглядывая деревенскую площадь.
Сгорела. Страшно подумать. Да разве он не видел мертвых? Так почему вдруг эта смерть не дает ему покоя? Если бы еще совесть у него была нечистая — тогда другое дело. А ведь мало ли он хлопотал, чтобы не жила она в этой грязи? Мало ли защищал от сплетниц, кричавших, что она разносит грязь? Так почему Терина тревожит его даже после смерти? Он сделал больше, чем мог. В конце концов, она чужой ему человек, да и сумасшедшая к тому же. Он еще мальчиком знал, что Терина — дурочка.
Так откуда же эта тяжесть в груди?
Жалобный вой собак оборвал лесник. Какое-то время низко над землей рыскал ветер. Но потом выпал свежий снег и все закрыл: обгорелые балки, и копоть, и камень. И кустарник сгорел. Пали врата рая. Рай обратился в прах.
Всполошенные птицы в тревоге чертили воздух. Они летали беспорядочно, словно натыкались на невидимые препятствия. Они искали дом и кустарник, ягоды, которые висели на нем когда-то. И голос, приговаривавший: «Клюйте, клюйте, покуда есть чего».
Теперь ничего не было, кроме снега.
Яркая голубизна простиралась от горизонта до горизонта над белоснежным пейзажем. Но никто не произнес: «Вот это небушко!»
Все кружилось, взмывало вверх, искрилось в свободном движении.
Да только к чему теперь это? Ни к чему.
Дикая, еще более загадочная, чем космонавт, летящий в неизвестность, была пурга!
Весной обгорелая земля окинулась невиданным великолепием. Более сытой зеленью, более розовыми цветами шиповника, белизной необыкновенной. Удивительные цветы, поднимаясь к небу, испускали густой аромат. В кустах шиповника, словно изумруды на полной шее, замирали жуки, а птицы шумели в воздухе, как вино…
Все манило к себе, все дрожало от ожидания.
Перед глазами у солнца расходились круги.
Пьяное от ароматов, оно приближалось к земле.
Но радость и изумление не осветили этого приближения. Владыка-солнце вновь побагровел, как и прежде. И удручен был, словно мужчина, который не достиг того, чего страстно желал.
А цветы дрожали, словно женщины, которых возлюбленный так и не сделал счастливыми.
Все было тщетно.
В красоте, не получившей благословения, есть нечто жестокое, исступленное. А вот доброе слово — это дар, даже если оно произнесено больным и немощным существом.
Эва Бернардинова, «Доброе слово», 1976.
Трудная ночь
Внизу, в долине, окаймленной двумя крутыми склонами гор, словно заколдованная за спиною господа бога, лежала деревня. Хибарки на ее верхнем конце, деревянные, крытые дранкой, отважно лепились к горному склону. Чуть ниже, посредине гнезда каменных домов, предостерегающе устремлялся ввысь удлиненный перст костела. А за ним желтели крыши новых домов, возникших на месте испепеленных войной лачуг. Эти дома словно бы уже и не относились к деревне. Желтовато-коричневая черепица новых крыш бросалась в глаза, беспрестанно вызывая у людей зависть и сожаление о том, что не всю деревню постигло несчастье, что не вся она сгорела дотла.
За нижним концом деревни пролегла приманчивая полоса на редкость плодородной земли. Но, как нарочно, она по большей своей части принадлежала к каменному гнезду, образовавшемуся вокруг костела. Да и там, за Лиштиной, тоже прекрасные были поля! Кониар это хорошо знал, потому что у него, как у одного из немногих «верхних», имелся там свой клочок земли. Целый кусок горной земли на Грбачинах не сравнишь с этой единственной полоской.
В злобе и раздражении, он поправил лежащий на спине полупустой мешок и оглядел деревню. Невольно бросил взгляд и на равнину, а затем и на поле за Лиштиной. И тут его обожгло сознание того, что должно произойти там завтра. Он знал об этом уже несколько дней, с тех пор как вступил в сельскохозяйственный кооператив. И вот теперь, накануне того дня, который он сам уготовил, его мучило сознание, что только убогое полюшко в горах, откуда он сейчас возвращался, станет его приусадебным участком. А то, внизу, за деревней, завтра распашут. Завтра!
Мешок за спиной словно отяжелел, теперь Кониар будто ствол дерева тащил на себе. В этот миг Кониар не мог понять, как тогда он на это решился. Ведь три года вел он тяжбу с Имрихом Русняком за свою землю у Лиштины. Последней коровой пришлось поступиться, чтобы заплатить долг и сохранить поле, на которое, словно голодный волк, зарился Заек.