Ямиля Нарт – Золушка. Революция (страница 29)

Приём действительно был камерным. Несколько десятков гостей в одной из малых гостиных дворца. Здесь были придворные, несколько знакомых мне дам (включая сияющую Лилию Ковард), пара высших офицеров. И он.

Его представили как принца Эдгара де Монфора. Племянника Верховного короля Альянса.

Он был молод — лет двадцати пяти, не больше. Высокий, стройный, с тёмными, почти чёрными волосами, аккуратно зачёсанными назад, и умными, живыми глазами цвета тёмного янтаря. Его черты были правильными, но не холодными — в уголках губ пряталась готовая сорваться улыбка, а во взгляде читался острый, ненасытный интерес ко всему вокруг.

Он был одет в скромный по придворным меркам, но безупречно сшитый мундир цвета морской волны без излишних регалий. Когда его взгляд скользнул по залу и остановился на мне, в его глазах не было ни высокомерия, ни скуки. Было заинтересованное внимание. А затем — неподдельное восхищение. Не похотливое, а эстетическое. Он оценил стиль. Затем он улыбнулся — открыто, тепло — и сделал едва заметный кивок.

Кассиан, заметив мой вход, сделал почти незаметный жест, приглашая подойти. Я пересекла зал, чувствуя, как сотни глаз следят за мной.

— Принц Эдгар, позвольте представить вам мисс Элис Мёрфи, — произнёс Кассиан, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая гордость.

Эдгар повернулся ко мне полностью и сделал изящный, почтительный поклон. Его движения были естественными, лишёнными вычурности.

— Мисс Мёрфи, — произнёс он, и его голос был приятным, бархатистым, с лёгким, едва уловимым акцентом, который придавал словам особую пикантность. — Я слышал о вас столько, что чувствую, будто мы уже знакомы. Но реальность, должен признаться, превосходит все рассказы.

Он взял мою руку и поднёс к губам, но поцелуй был лёгким, почтительным, без намёка на фамильярность. Его глаза, когда он поднял голову, смотрели прямо и искренне.

— Ваше высочество, — я сделала реверанс, чувствуя, как под взглядом его тёплых, умных глаз что-то внутри отзывается странным, лёгким трепетом. — Лестно это слышать. Но, боюсь, слухи часто приукрашивают.

— В вашем случае, судя по тому, что я держал в руках, — они, скорее, преуменьшают, — сказал он прямо. В его тоне не было лести, лишь констатация факта. — Ваши труды о «бактериях» и «витаминах»… это переворачивает сознание. Я три ночи не спал, перечитывая.

— Мне лестно, ваше высочество, — ответила я с лёгким реверансом. — Я слышала о вашем интересе к лекарскому искусству. Это похвально.

— Интерес — слишком слабое слово, — улыбнулся он, и его лицо сразу стало моложе и живее. — Это страсть. Которая, увы, часто наталкивается на стену догм и запретов. Ваш подход… научный, основанный на понимании, а не на слепом следовании рецептам… это глоток свежего воздуха.

Нам пришлось прервать разговор, поскольку король выступил с речью, а затем нас как-то незаметно развели по разные стороны зала.

Но когда гости разбились на маленькие группы, он без колебаний направился ко мне, легко отклонив попытку одной из придворных дам завести беседу.

Мы заговорили. Сначала о пустяках — о погоде, о впечатлениях от Аэлиса. Но очень скоро разговор сам собой перешёл на научные рельсы. Он расспрашивал о принципах действия пенициллина, о том, как я пришла к идее борьбы с «невидимыми существами». Я отвечала, стараясь объяснять сложные вещи простым языком, но не упрощая сути. И чем больше я говорила, тем ярче горели его глаза.

Мы отошли к большому окну, выходящему в ночной сад. Разговор потек легко, непринуждённо. Он расспрашивал о моих методах, о том, как я пришла к идее пенициллина. Я отвечала, опуская, конечно, самую суть — про туфельки и фею, но рассказывая об экспериментах, о наблюдениях, о соединении алхимических знаний Инны с моими «теоретическими выкладками».

Я поражалась широте его кругозора. Он легко перескакивал с темы медицины на агрономию, с механики — на архитектуру, с политики — на поэзию. Он цитировал древних философов и тут же мог обсудить преимущества новой конструкции плуга. Его ум был живым, гибким, лишённым предрассудков.

И в этом было его главное отличие от Логана. Логан был предан Гильдии как институту, даже разочаровавшись в нём. Кассиан был предан Империи и долгу. Эдгар же… он был предан самому знанию, самой идее сделать мир лучше через понимание его законов. У него не было слепой преданности каким-то структурам. Он был свободен. И в этой свободе было что-то невероятно притягательное.

— Вы знаете, — сказал он вдруг, глядя на звёзды за окном, — в Альянсе есть легенда о древнем целителе, который говорил, что лучшая болезнь — та, которой никогда не случилось. Ваши брошюры о гигиене… они как раз об этом. Вы не лечите — вы учите не болеть. Это мудрее, чем любое, самое сильное зелье.

Мы говорили ещё долго. О будущем медицины, о возможностях сотрудничества между нашими странами, о глупости войны, когда можно обмениваться знаниями. В его словах не было ни капли высокомерия или снисхождения. Он видел во мне равную — не по титулу, а по интеллекту, по страсти. И я чувствовала то же самое. С ним было легко. Невероятно легко. Словно мы знали друг друга много лет и наконец-то встретились, чтобы продолжить прерванный когда-то разговор.

Разговор тек сам собой, без напряжения, без необходимости подбирать слова или скрывать половину мыслей. Он ловил идеи на лету, задавал точные, продуманные вопросы, которые показывали глубину его собственных размышлений. Он не был зациклен на одной теме, как Логан в начале нашего знакомства. Он разбирался и в политике (хоть и без особого энтузиазма), и в истории, и в искусстве. Но когда речь заходила о медицине, алхимии, устройстве мира — он преображался. Его глаза загорались тем самым огнём истинного учёного, одержимого жаждой знаний.

И он был совершенно не похож на Кассиана. В нём не было той железной преданности стране, тому чувству долга, что сковывало принца Империи цепями. Эдгар, судя по всему, искренне не интересовался дворцовыми интригами и борьбой за влияние. Его страсть была чистой, направленной вовне — на изучение, на помощь, на созидание. Он говорил о том, как хочет использовать знания, чтобы улучшить систему помощи раненым в армии Альянса, как мечтает о создании сети лечебниц, доступных простым людям. Он просто хотел делать мир чуть лучше, занимаясь любимым делом.

В какой-то момент, слушая его рассуждения о необходимости реформы медицинского образования, я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Мне казалось, что мы знаем друг друга уже очень давно. Что мы говорим на одном языке.

— Вы знаете, — сказал он вдруг, понизив голос, чтобы не слышали окружающие, — дядя прислал мне чертежи того устройства… громоотвода. Я показал их нашим инженерам. Они вначале смеялись. А потом сели считать и замолчали. Это гениально просто, мисс Мёрфи. Вы спасли не одну жизнь этим рисунком.

— Надеюсь, он принесёт пользу, — искренне ответила я.

— Принесёт, — он уверенно кивнул. — И это лишь начало. Я с нетерпением жду возможности посетить вашу лабораторию, если, конечно, вы не против. Мне не терпится увидеть всё своими глазами.

— Буду рада, — сказала я, и поняла, что это правда.

В этот момент к нам подошёл Кассиан с бокалами игристого вина. Его взгляд скользнул между нами, и в его серых глазах я прочла сложную смесь эмоций: одобрение, лёгкую настороженность и что-то ещё, похожее на… понимание? Он видел, как легко мы находим общий язык.

— Вы, кажется, нашли общую тему, — заметил он сухо, но без упрёка.

— Самую интересную тему в мире, ваше высочество, — улыбнулся Эдгар, принимая бокал. — Мисс Мёрфи — кладезь идей. Я уже чувствую, что моё пребывание здесь будет слишком коротким, чтобы всё узнать.

Мы простояли втроём ещё несколько минут, беседа стала более общей, светской. Но между мной и молодым принцем Альянса уже протянулась невидимая нить взаимопонимания и уважения. Когда приём стал подходить к концу и гости начали расходиться, Эдгар ещё раз поклонился мне.

— До скорой встречи, мисс Мёрфи. И спасибо за беседу. Она была лучшей частью вечера.

— Взаимно, ваше высочество, — ответила я.

По дороге домой, сидя в самоходке рядом с молчаливым Виктором, я смотрела на огни ночного города и думала. О Карэн, упрятанной в камере. О возвращённом доме и деньгах. О брошюрах с королевской печатью, тихо сеющих семена знаний. И об Эдгаре. Умном, увлечённом, светлом человеке, который казался родственной душой в этом странном, сложном мире.

Одна глава моей жизни окончательно закрылась. Начиналась новая. И в ней, как я теперь понимала, помимо борьбы, интриг и опасностей, могло найтись место и для чего-то простого и хорошего. Для дела, которое приносило пользу. И для людей, которые понимали тебя без слов.

Глава 17. Всё ближе к разгадке

Солнце только начало клониться к закату, окрашивая сад Лунной Дачи в золотые и багряные тона, когда Корвин приземлился на подоконник моего кабинета.

— Хозяйка, доклад, — прозвучало в моей голове.

Я отложила перо, которым заполняла журнал учёта ингредиентов.

— Я слушаю, Корвин. Что удалось выяснить?

Образы хлынули в сознание: вид с высоты, улочки трущоб у порта, полуразрушенный склад с облупившейся краской. И люди — не только тот, за кем следили, но и другие. Они приходили и уходили, оглядываясь, и в их движениях читалась скрытность, неспешная деловитость. Но главное — не это. Птицы, сидевшие на крыше, чувствовали исходящее от здания странное, тяжёлое тепло. Не обычное тепло печи или людей. Что-то иное, густое, вибрирующее. Магию.