Ямиля Нарт – Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея (страница 12)

Но он думал.

И если с ней что-то случится, он не знал, что будет делать.

От автора: дорогие друзья, хотела услышать ваше мнение. Нравится ли вам такой формат – отдельно главы от лица Джеймса и отдельно от Айви? Или вам было бы удобнее все главы читать от лица Айви?

Глава 8. Чужие дети

Карета катилась по мощеной дороге, унося Айви прочь от северных рубежей, и дождь барабанил по крыше так громко, что Айви с трудом слышала собственные мысли.

Она повернулась к девочке, сидящей напротив.

Та сжалась в комок на сиденье, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Лет десять, может, одиннадцать. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост, одежда простая, но чистая — штопаный свитер, юбка с заплаткой на колене. Глаза большие, серые, смотрят на Айви с настороженностью дикого зверька.

Элли. Дочь Финна, сослуживца Айви по Страже.

Финн был вдовцом уже три года. Жена его умерла от родильной горячки, оставив ему девочку и крошечного сына, который не прожил и месяца. С тех пор он таскал Элли с собой по гарнизонам, потому что оставлять было не с кем. Коменданты закрывали глаза — Финн был хорошим бойцом, а ребёнок тихим и незаметным.

Три дня назад случился прорыв. Самый сильный за последние пять лет. Твари из-за Завесы лезли такими плотными рядами, что Стражи едва успевали их сдерживать. Финн бился в первых рядах, и Элли просидела в подвале комендатуры двое суток, слушая, как над головой грохочет и кричат люди.

Финн пришёл к Айви вечером третьего дня, когда прорыв наконец отразили и можно было перевести дух. Он стоял перед ней в коридоре казармы, мял в руках шапку и смотрел в пол.

— Леди Айви, — начал он глухо. — Я понимаю, что не имею права просить. Но у меня больше никого нет.

— Что случилось, Финн? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Элли... ей нельзя здесь оставаться. Вы же видели, что тут творилось. Она не спит, не ест, молчит весь день. Я боюсь, что… — он запнулся и сглотнул. — Мне нужно будет участвовать в зачистке. Рубежи надо укреплять, пока Завеса не успокоится. Это недели две, может, три. А её не с кем оставить. У меня нет родных, комендант сказал, что детей в подвале больше держать нельзя, потому что там теперь склад боеприпасов. Я не знаю, что делать.

— Я возьму её к себе, Финн. На время зачистки, — сказала Айви.

Он поднял голову так резко, что хрустнули шейные позвонки. В глазах его стояло такое облегчение, смешанное с недоверием, что у Айви защемило сердце.

— Вы... правда? Но у вас же там ученик, я слышал. Мальчик из приюта. Он не будет против?

— Будет, — честно ответила Айви. — Но мы как-нибудь разберёмся. Дом большой, места хватит.

Финн смотрел на неё так, будто она только что предложила ему луну с неба. Потом моргнул быстро-быстро, сглотнул снова и сказал:

— Я... спасибо. Я век не забуду. Если что надо будет...

— Возвращайся живым, — перебила Айви. — Это всё, что мне от тебя нужно.

Он кивнул и ушёл. Через час привёл Элли за руку — девочка была бледная, но держалась ровно, только пальцы теребили край юбки.

— Папа сказал, я поживу у вас, — сказала она, глядя на Айви снизу вверх. — Пока он не вернётся.

— Да, — ответила Айви. — Собирай вещи и садись в карету. Поедем, пока не стемнело.

Финн обнял дочь, поцеловал в макушку, что-то шепнул на ухо. Элли кивнула, высвободилась и ушла за вещами. Финн посмотрел на Айви, и в его глазах стояла мольба.

— Я её сберегу, — сказала Айви. — Обещаю.

Он кивнул и ушёл, не оглядываясь.

Элли быстро собрала свои немногочисленные вещи. Их оказалось совсем мало — смена белья, потрёпанная кукла с оторванной рукой, расчёска с выломанными зубьями. Айви смотрела на этот скудный скарб и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тяжесть.

Она вспомнила свои вещи в приюте, куда попала в пять лет, в далеком 791-м. Примерно такой же набор: смена белья, книжка с оторванной обложкой, заколка, которую подарила одна из воспитательниц, когда Айви помогла ей разобрать кладовку. И больше ничего. Всё, что у тебя есть, умещается в руках. Всё, что ты есть, — только ты сам.

И вот теперь они ехали в особняк, и Элли сидела напротив, сжавшись в комок, и молчала.

— Ты голодна? — спросила Айви.

Элли покачала головой.

— Пить хочешь?

Снова отрицание.

— Как хочешь. Если что — скажи. Вон там, в коробке, есть бутерброды и яблоки. Бери без спроса.

Элли кивнула, но к коробке не притронулась.

Айви смотрела на неё и видела себя много лет назад. Такую же настороженную, такую же готовую к тому, что в любой момент её прогонят.

Она знала это чувство. Знала, как оно въедается в кости и остаётся там навсегда.

Айви смотрела в окно на серые волны, разбивающиеся о скалы, но видела совсем другое.

Она видела ворота приюта.

Тот был не таким, как «Серая Гавань». Меньше, беднее, и попечительницы там не пытались скрывать, что дети для них — обуза. Просто работа, за которую платят жалованье. Утром — каша, днём — учёба в общей комнате, вечером — снова каша. И так каждый день, без просвета, без надежды.

В пять лет, когда её привезли в приют после смерти матери, она не плакала. Просто стояла у ворот и смотрела, как уходит карета, увозящая единственного родственника, который не захотел её взять. Тётка со стороны матери, зажиточная торговка кружевами, посмотрела на неё из кареты и сказала: «У меня своих трое. Куда мне ещё одну». И захлопнула дверь.

Айви тогда не понимала, что это навсегда. Она думала — тётя просто устала, просто занята, просто не может прямо сейчас. Она будет ждать. Она умела ждать.

Она ждала три года. Каждый раз, когда к воротам приюта подъезжала карета, её сердце замирало. Каждый раз, когда открывалась дверь и входил кто-то чужой, она выпрямлялась и смотрела с надеждой. Может, сегодня.

Никто не приходил за ней.

В приюте она научилась двум вещам: быть незаметной и ни на что не надеяться. Незаметные выживали дольше — на них не срывали злость воспитатели, их не задирали старшие дети, но им доставалось меньше еды, потому что они не лезли в первые ряды.

Дружба в приюте была роскошью. Дружба означала, что у тебя есть кто-то, кого могут отобрать, кто-то, кого могут сделать слабым местом. Айви видела, как мальчик, который подружился с новеньким, потом неделю ходил с разбитым лицом, потому что остальные решили, что новенький слишком много о себе возомнил, а его другу досталось за компанию. Видела, как девочки, которые держались вместе, потом предавали друг друга за лишнюю порцию каши или обещание защиты от обидчиков.

Она не хотела так. Она вообще ничего не хотела, кроме одного — уйти.

В Академии она нашла их.

Кевин мог скорчить рожу, когда профессор отворачивался, и разрядить обстановку одной дурацкой шуткой. Кевин, который говорил: «Если твари нас достанут, я просто предложу им сыграть в карты. У них отвалится от удивления всё, что можно».

Он погиб, прикрывая её отход, и перед смертью успел улыбнуться той самой дурацкой улыбкой

Рори, здоровяк с руками кузнеца и душой поэта.

Был и Кайл, который потом станет её мужем. Кайл не был великим боевым магом. Он был просто надёжным. Когда родились Лиза и Марта, он ночами сидел с ними, чтобы Айви могла поспать.

Они научили её дружить. Не выживать, не использовать друг друга, а именно дружить — делиться последним, прикрывать спину в бою, сидеть ночами в общаге и обсуждать всякую ерунду.

«Я не имею права жить, когда они мертвы», — подумала она привычно. Эта мысль сидела в ней так глубоко, что стала её частью. Любое её счастье — предательство их памяти.

— У меня дома есть библиотека, — сказала Айви, стараясь говорить ровно. — И камин. Если хочешь, можешь сидеть там и читать сколько угодно.

Элли подняла глаза.

— У вас есть книги?

— Много. И про животных есть, и про путешествия, и сказки. Выбирай любые.

Девочка моргнула. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство, но она быстро опустила глаза обратно.

— Спасибо, — сказала она тихо.

И снова сжалась в комок, обхватив колени руками.

Айви смотрела на неё и думала о Лин.

Лин была такой же тихой. Когда они встретились в Академии, Лин почти не разговаривала — только смотрела куда-то мимо людей, в пустоту, которую одна она и видела. Айви тогда казалось, что Лин просто странная, просто не от мира сего.

Потом, когда они стали дружить, Лин начала говорить. Немного, в основном по делу, но иногда — вечерами в общаге, когда все уставали и гасили свет — она рассказывала о том, что видела в воде.