Яков Пикин – Грешным делом (страница 17)

Идя этой обходной дорогой, я вдруг впервые заметил по отдельным жёлтым листьям на деревьях, что наступает осень. В наших широтах это происходит рано, иногда в самый разгар лета и для многих это явление, как ушат холодной воды: Что? И всё?! Во те пару месяцев, в которые грело солнышко – и было летом? Да, приятель, всё! Так что вспоминай, куда ты положил резиновые сапоги и тёплые ботинки! Скоро начнётся!

Ещё не веря в то, что вижу, будто оценивая масштаб коварства природы, я обошёл кругом дерево и снова уставился на пяток листьев, которые начали уже желтеть по краям и в центре. Видно и впрямь начиналось другое время года. Мне сделалось грустно.

Если честно, осень я не люблю. Кроме того, это время года всегда напоминало мне о революции, которая когда –то произошла в России. Давным –давно моя бабушка сказал мне, что мы вроде бы как из графского рода. Во время революции, устроенной большевиками, мы потеряли всё – и имения, и землю, и дома. Теперь у нас ничего не было. В принципе мне-то было не особо горько это воспринимать. Ведь я никогда ничего этого не видел и этим не пользовался. А вот моим предкам наверно реально трудно было всё это пережить. Я имею в виду весь этот кошмар отъёма и потерь. Ведь сначала у них это было, а потом это отобрали. Я же с самого рождения был нищим. И поэтому этот отъём мне было пережить легче. Чуть.

Возможно поэтому осень я не очень люблю. Сам характер этого времени года напоминает мне бунт. Листья валятся сверху словно прокламации, по –революционному ухают ели, воздух, словно объевшийся буржуй, отяжелев, ложится на деревья и начинает беспокойно ворочаться, идут по небу отряды грозовых туч. Комары, чувствуя скорый конец, принимаются кусаться больней. Стук дятла больше напоминает донос, чем оповещение.

Солнце вроде бы пока ещё греет, но пущенные им копья уже не долетают до цели, застревая в листве и не успевая поразить теплом. Дует, казалось бы, тёплый ещё ветер, но тебя вдруг ни с того ни с сего возьмёт и проберёт озноб! Деревья пока все в зелени. Но ты уже знаешь, что ещё немного и вся их листва пожелтеет, а затем будет сброшена.

Ну, а дальше –откроет свои чавкающие уста земля и оросятся вновь жирноватой водой окна, заставив тебя уставиться в них и наморщить лоб. Полезут в голову мысли: «кто я? Зачем живу?». И, приставив палец к виску, «застрелится», выбросив мешок с мусором, сосед в тапочках, услышав, как хлопнула от сквозняка, закрывшись на замок, его входная дверь.

К рёбрам батарей нарастут мясо курток и кожа пиджаков, расколются дрова, затопчут доброе имя на стельках промокшие в ботинках ноги, соседи, не подумав, заложат голду,… К человеку на улице подойдут трое, чтобы убить его вопросом, целы ли у него нижние зубы и если да, то не поможет ли он им открыть бутылку портвейна?

Ринутся вдруг за кордон, предав родину, пернатые. А дальше жахнет как из пушки зимним утром Аврора и начнётся такой голодомор, что остановить его смогут лишь два больших филе, которые любая женщина носит в своих трусиках!

Идя по обходной тропинке и видя из –за листвы домик девушек с еловой бахромой на крыше, я думал, ах, как хорошо было бы сейчас увидеть Цилю! Но после случившегося ночью, это было невозможно. Поняв это, я едва не прокусил себе губу от отчаяния. Надо же было так вляпаться в историю с Наташей!

Мне вдруг отчаянно захотелось ринуться сквозь чащу к домику Цили, найти её, упасть перед ней на колени и сказать: Циля, я облажался! Ну, с кем из музыкантов это не бывает? Ради бога прости меня! Такого больше никогда не повторится! Сам не знаю, какой демон меня подбил на это! Я буду верен тебе до конца жизни! Я буду любить тебя до последнего вздоха!

В этом месте я в самом деле, глубоко вздохнув, повернулся и направился к водохранилищу, вода которого так призывно блестела в лучах солнца. Напоённый зноем гудел луг. Воздух был чист и прозрачен. Аплодировал моему подростковому легкомыслию вяз, хлопая тёмно-жгучими, как зелёнка, перезрелыми листьями.

Стоя у воды, я думал: зачем я отрезал себе все пути? Зачем? Вот так глупо, по собственной воле? Какой бес меня дёрнул пойти с Наташей? Что мне в ней понравилось? И как я должен теперь вести себя при встрече с Цилей? Ведь рано или поздно мы обязательно встретимся! Может подойти и сказать ей: кто бы не говорил тебе что -то обо мне, не верь этому! Нет, не так… А, может, при встрече просто равнодушно кивнуть ей и пойти дальше? Молчание убивает порой больше, чем целый поток слов.

Да, лучше будет пройти мимо с гордой поднятой головой, будто мы никогда не были знакомы! А потом, убежав подальше в лес, упасть где –нибудь в зарослях, чтобы вой твоего отчаяния услышала лишь земля, проплакаться там и кусты бы в этот момент шептали над тобой: поделом тебе, дурачина, поделом!

У причала водохранилища двое служащих уже паковали водные лыжи и укладывали в ящики дорогой лыжный инвентарь. Со второго августа, по старой традиции уже редко осмелится зайти в воду. До самых холодов круги на воде будут нарезать лишь насекомые. Из леса, будто из супермаркета отдыхающие тащили целые пакеты с грибами. Орал у кого –то из магнитофона Высоцкий, предлагая распить на троих Бермудский треугольник. Некий мужчина, встав у костра на колени, дул и дул на угли. Его жена, достав из ведра ещё живого окуня, искала глазами, обо что бы шмякнуть этого сопляка, чтобы он не дёргался.

Пока ещё не достали из воды катера и лодки, но мостки для купания уже высохли. Единственным пловцом на воде оставался солнечный блин, чей гипнотический вид погружал твоё сознание в какое -то немое и сытое оцепенение. Стоял у воды и бросал в неё крошки хлеба какой- то малец, который, как многие, думал, что кормит рыб. В это же время стайка мальков под водой, которую привела к берегу на экскурсию мама-плотва, слушали её рассказ о том, как опасен для рыб их главный враг – человек с хлебом и удочкой.

Сезон завершался и, может поэтому, на душе было пусто. А вокруг словно шла весёлая ярмарка, где румяный здоровяк Август, выписав лету чек, забирал покупки для своей чахоточной жены -осени.

Бросив остатки хлеба рыбам, ушёл мальчик. Я уже тоже собрался идти к себе в домик, как вдруг наверху за косогором громко хлопнула входная дверь, а затем чей -то женский голос истерично выкрикнул: «да пошли вы обе, тоже мне!..».

Испытывая любопытство, я побежал на крик и, взлетев по дорожке на холмик, за которым начинался посёлок отдыхающих, увидел спину Наташи, которая с вещевой сумкой бежала к станции, красиво виляя бёдрами. Подумав, что она может обернуться я, чтобы не быть ей замеченным, спрятался за дерево и замер.

– От кого это ты прячешься? – Произнёс кто -то с непередаваемой иронией.

Повернувшись на голос, я увидел Зою, которая была одета в дутый оранжевый жилет, под которым с расстёгнутой наполовину молнией, виднелась синяя блузка с глубоким вырезом и кулон на цепочке. Одежда делала её очень соблазнительной. Зоины глаза, обведённые синим карандашом, вкупе с синью белков, задорно блестели. Пышно уложенные рыжие волосы светились в лучах уходящего солнца. Полноватые губы, с наполовину съеденной уже помадой будто говорили: хочешь, я и тебя съем, как эту помаду? Услышав мой вопрос:

– Почему Наташа сбежала? Что у вас случилось?

Она, тронув молнию, отвела глаза и сказала, чуть прикусив губу:

– Сесилька с Наташкой поссорились. Выясняли тут сейчас отношения.

– А ты?

– Я просто слушала.

– Выяснили отношения? – Усмехнулся я, поёжившись внутренне от этого её неуважительного "Сесилька".

– Ага. Наташка, видишь, вон психанула и уехала. Так что мы вдвоём теперь остались.

– А где Циля? –Спросил я.

– Зачем тебе она? – Сделала удивлённое лицо Зоя.

– Да так, просто хотел подойти поздороваться.

– Поздороваться? Ой, ну, да, конечно! Так я и поверила! Ну, иди, раз соскучился, поздоровайся. Она у себя в комнате лежит. Переваривает наверно. Только смотри, чтобы она тебе в голову чем –нибудь не запустила, а то у неё плохое настроение.

– Плохое? Очень? – Сделав было в шаг в сторону домика, остановился я.

– Очень.

– А почему?

– Ну, была причина, – Зоя, опустив глаза и заложив руки за спину, посмотрела вдруг вслед ушедшей Наташи. – Как выяснилось, пока нас не было, некоторые ходили тут, воду специально мутили.

У меня похолодело всё внутри. Значит, Наташа всё им рассказала?…Погоди, но раз Зоя не говорит о ком -то конкретно, возможно они не всё знают. Или я был единственным, о ком Наташа не успела… На всякий случай я не стал уточнять у Зои, что именно успела рассказать Наташа, чтобы не совершить новой ошибки. Я подумал, а, будь, что будет! Мы же не муж и жена, в конце концов! Если она спросит, было ли у меня с Наташей, скажу честно – да, один раз было. Но это случайность. И такого не повторится никогда. Я понял, что Наташу я не люблю. А тебя, Циля, буду любить вечно!

– Может, пойдём лучше в бильярдную? – Спросила Зоя, которая не отводила глаз от моего лица, пока я стоял и думал, словно пытаясь прочитать мои мысли. – Там ваши все собрались, Толик, Вилли, Паша, сыграем, пошутим?

– Да, да, хорошо, я сейчас, но только я всё же зайду, поздороваюсь, а то неудобно как -то, – сказал я. – Иди. Я тебя догоню. Потом.

Ах, как некрасиво было врать на голубом глазу! Я и не собирался потом идти ни в какую бильярдную. Лучше б я вернулся на берег, чтобы смотреть на рыб, если Циля даст мне отворот –поворот. Но так устроен человек, что он хочет быть обманутым! Я смотрел на неё так, будто нисколько не лукавлю, всё так и есть, сейчас только скажу "привет" Циле и побегу следом за ней.