Яков Пикин – Девять кругов рая. Книга вторая. Вверх и вниз (страница 5)

Тарас опять сбегал и взял на кухне морковку. По-моему, последнюю. С ней он опять победоносно проследовал, как с жезлом к окну. Там он снова накинул на себя занавеску: «To be or not to be. That is the question!» Хи – хи! На самом деле он думал не «быть или не быть», а с кем быть! Вот в чем вопрос! Не понимаю, как до этого не додумались все эти шекспироведы, все же очевидно. Когда–нибудь напишу об этом книгу. Назову ее «Гамлет, как изнанка Шекспира».

– А наш борщ уже готов? – Без перехода спросил он, подчеркнув "наш".

– Давно, – кивнул я, вставая и делая шаг в сторону кухни. – Поедим?

– Нет, я ещё не проголодался, – отрезал Шекспировед, заставив меня разочарованно сесть обратно. – Ха-ха, кому сказать, что в Америке проблема купить обычную капусту! Не поверят…

В самом деле, по дороге в гостиницу, как я уже говорил, мы остановились возле уличного развала, чтобы купить продукты. Пока я выбирал овощи, шекспировед, с выражением непередаваемого умиления на лице, наблюдал за тем, как я покупал для нас картофель, капусту, зелень, овощи, мясо… Лишь потом я сообразил, откуда возникло это выражение: ведь я это покупал, чтобы мы должны съесть это вместе! Это его умиляло! То, о чём он в России возможно мог только мечтать, происходило в Америке, в стране, где мечты становятся явью.

Так вот, с капустой у нас действительно произошла некоторая заминка. Вместо привычной для нас савойской капусты, нам несколько раз пытались всунуть обычный кочанный салат.

– Послушайте, как называется ваш русский суп? – Измученный нашими туманными объяснениями на английском, обратился ко мне пуэрториканец -продавец в овощной лавке.

– Schi, – сказал я.

– Shit? – Удивленно переспросил он.

– Сам ты «щит»! – Грубо обругал его шекспировед, выхватывая из бушующего зеленью овощного ряда нужный обощ и засовывая его себе в пакет.

Потом мы ещё долго смеялись над этим случаем и, каждый раз, когда это делали, Тарас смотрел на него влюблёнными глазами и говорил: «боже, какая у тебя красивая улыбка!», чем, по правде сказать, сильно смущал меня.

В конце концов, мы пошли на кухню и сели за стол. Пока я наливал нам двоим суп, шекспировед всё также не умолкал ни на минуту. Кастрюля получилась огромная и мне вдруг пришла в голову идея, которую я сразу озвучил:

– Слушай, а что если нам пригласить двух сибирских журналисток из соседнего номера? – Предложил я. – Ну, помнишь тех симпатичных, с которыми мы познакомились в самолёте, Дину и Вику? Мне кажется Вика…

Но не успел я объяснить, что имел в виду, сказав о Вике, а я лишь хотел сказать, что по-моему, она ему должна понравиться, у шекспироведа вдруг отвисла челюсть. Ей богу, я не имел в виду ничего плохого, напомнив про девушек, поэтому очень удивился, когда после моих слов у Тараса вдруг задрожал подбородок, а его глаза наполнились слезами. Бросив на стол ложку, он, с непередаваемым выражением оскорблённого самолюбия на лице, вскочил и опрометью бросился из кухни. Я удивлённо посмотрел на его тарелку, из которой он ничего не успел съесть.

– Слушай, ты чего? – Встал я из-за стола, чтобы пойти я за ним следом.

– Ничего, – буркнул он, вставая у окна, скрещивая руки на груди и обливая ненавистным взглядом улицу.

Видимо, он думал, что я брошусь успокаивать его, но я, уже поняв, что надо принимать меры, вместо этого взял и демонстративно позвонил одной из девушек по телефону, номер которого успел взять на рисепшне. Мы приятно побеседовали с Диной и в конце разговора я пригласил её и её подружку Вику на суп.

Когда Тарасу окончательно стало ясно, что не будет пира в духе короля Эдуарда, а будет унылая вечеринка в классическом пуританском стиле, Тарас ещё раз встал под душ, затем оделся и ушел, едва не сбив с ног в дверях удивлённых такой хамской их встречей, двух премилых журналисток из Сибири.

Удивившись этому приёму, девушки, обратив на меня до боли родные советские глаза, спросили одними глазами: "что это было? Нам не рады?».

– Ничего-ничего, не обращайте внимания, – пробормотал я, увлекая их в номер – долгий перелёт и всё такое.

– А, ясно, – понимающе закивали девушки, хотя по их лицам было ясно, что ничего им не ясно.

Девушки, надо сказать, оказались просто фантастическими. Одна, Дина, была крашеной блондинкой с красивой фигурой и голубыми глазами, другая, Вика, полненькой шатенкой с добрым лицом и по-детски пухлыми губками. Обе были именно такими, какие мне очень нравятся! Глядя на них, я понял верность еврейской поговорки, если ты отказываешься в хорошем доме от не понравившегося угощения, тебе тут же предложат другое. Мы чудесно провели время. Перед тем, как уйти, девушки по очереди нежно меня поцеловали. Исполненный величайшей благодарности к судьбе, я принял душ, почистил зубы и лёг спать.

Ночью я проснулся от страшного грохота. Ничего не понимая, я проснулся, заспано моргая глазами. Было впечатление, что в мой номер ломится конница. Входная дверь ходила ходуном. Подскочив с кровати, я открыл её. На пороге стоял Тарас, пьяно улыбаясь. В руках у него была недопитая бутылка виски.

– Что, проводил своих дешёвок? – Заплетающимся языком спросил он, в шутовском полупоклоне заглядывая в номер. Я промолчал. В конце концов, его можно понять: такое разочарование! Я думал, он скажет и успокоится, но его несло всё дальше и дальше:

– Предал нашу чистую мужскую дружбу, переспав с этими шлюшками? – Повысил он голос.

– Слушай, ты, Лжефальстаф из Останкино, давай-ка потише, а то все спят уже, – выглядывая в коридор и глядя с опаской направо и налево, попытался утихомирить я его. Не хватало ещё, чтоб нас увидели!

– Измазал женскими секретами наши чистые постели? – Не унимался Тарас. – Осквернил мужское ложе, переспав с гризетками? Интеллигентному человеку можно зайти и лечь спать?

– Заходи, печальный странник, в нашу мирную обитель, – решил я немного подыграть ему, открывая дверь шире, делая театральный поклон и гостеприимно приглашая его войти. – Ложись и отдыхай, раз тебе нужно.

Показав соседу, таким образом, свои мирные намерения, я прыгнул на свою кровать, растянулся и закрыл глаза, сделав вид, что сплю.

Но мой сосед, кажется, не собирался спать. Он встал возле моей кровати, подбоченившись одной рукой, а в другой держа бутылку, как это делают несчастные домохозяйки во всем мире, когда им изменяют, затем прикончил бутылку, глотнув прямо из горлышка и сказал:

–Может, объяснишь, почему мною побрезговали? Я что тебе не нравлюсь?

– Не нравишься, – не открывая глаз, честно признался я ему и потом, повернувшись на бок, закрыл лицом подушку, чтобы не расхохотаться.

– Да ты на себя посмотри! – Обрадованно сказал Тарас.– Я то думал…А ну, вставай! – Тарас вдруг подскочил со своего места, сдернул с меня одеяло, которым за миг до этого я накрылся и крикнул:

– Отвечай, как мужчина!

Я немного полежал, затем, поняв, что он это серьёзно, встал, надавал ему, как настоящий мужчина оплеух и выставил за дверь.

Через минуту из коридора послышался грохот, а затем громкие крики. Это Тарас бегал по этажу, колотя ногами во все двери, которые ему попадались на глаза.

– Вставайте! – Кричал он. – Меня избили! Есть в этой долбанной Америке закон или нет?! Или отправьте меня, к такой-то матери, домой!

Я решил помочь Тарасу с его отправкой на родину. Вытащив из под кровати его чемодан, я открыл дверь, чтобы с размаху передать его соседу. Но то ли из –за того, что замах оказался чересчур сильный, то ли из –за тяжести чемодана, ручка его внезапно оторвалась, оставшись у меня в руке и неуправляемый багаж полетел прямо в шекспироведа. От удара он рухнул на пол, и даже, кажется, слегка протрезвел, а потом, заломив руки, как датская Гертруда, вдруг заплакал:

– Ненавижу, ненавижу вас всех! – Трясясь жалким волосатым телом, хныкал он. В этом явно шекспировском месте должны были наверно последовать аплодисменты. Но никто, конечно, не зааплодировал. Народ, который Тарас разбудил, безмолвствовал, стоя заспанно в дверях и с жалостью, я бы даже сказал потрясённо, наблюдал за ползающей по полу Гертрудой.

Мне вдруг тоже стало его жалко. Он меня полюбил, а я…. Короче, я подошёл к нему и сказал: «Не шуми, Тарас. Всех перебудил! Давай, ползи обратно в номер и ложись спать». Но он распустил нюни уже нешуточно, а может, ему и впрямь пригрезилось, что он несчастный Король Лир, которого жестокие дочери выставили за порог дома. Бормоча: «Как больно бьётся сердце! Тише, тише…», шекспировед пополз на карачках к черной лестнице, где, как образцовый крупнопородный щенок, он лёг, свернувшись калачиком, на коврике и уснул. Я не стал его тревожить, а показав всем жестами, что человеку плохо и пусть он спит, где спит. Затем я отправил всех по кроватям, и пошёл спать сам.

Беда случилась на следующее утро. Придя на работу в гостиницу горничная, найдя Тараса на коврике, подняла тревогу и вызвала всех ответственных за наше пребывание в Штатах лиц.

Надо ли говорить, что означает в Америке обвинение в дискриминации по сексуальному признаку? На завтраке все переводчицы от меня шарахались, а после обеда ко мне в номер пожаловала делегация в составе пяти человек и стала проводить форменное дознание.

Первый вопрос, который мне задали: «было проникновение или нет?». Спрашивали по-английски. Я так обалдел от всей этой внушительной процессии, что долго не мог вспомнить, что это за слово такое «penetration». Потом, когда вспомнил, меня чуть не прорвало: боже мой, так вот чего они хотят от меня узнать! Занимался ли я с ним сексом! Поняв это, я едва ли не заорал – no! no! no penetration at all! Я надавал ему оплеух за одно лишь намерение такой penetration сделать! Американец, который назвался Майклом, выслушав это, сделал серьезное лицо, с каким обычно выступают в Сенате, затем встал, поправил галстук и заявил: