Яков Пешин – Рассказы 3. Степень безумия (страница 9)
Он вышел из кабинета и осел в подвернувшееся кресло. Руки привычно легли на подлокотники: правая – на череп лисицы, левая – на прижатые заячьи уши, и принялись поглаживать головы, будто те принадлежали живым зверям. На столе перед ним лежал раскрытый блокнот, где в обрамлении зачеркнутых набросков сверкали строфы. Над столом колыхались от сквозняка тяжелые занавески. Слева от них – выцветший плакат, на котором Брюс Ли в легендарном желтом костюме, вооружившись нунчаками, выполнял ката.
Миша вытянулся на кресле, влип в него, волосы приподнялись, почти ощутимо. Ужас плескался совсем рядом, но даже на грани срыва таксидермист успел подумать, что сейчас, замерев между вдохом и выдохом, сам похож на самое настоящее чучело. Строфа уже пришла, однако записать ее не получалось – руки были будто приклеены, шерсть под ними нагрелась, словно звери, которым она принадлежала, ожили. Мысль вызревала, проявляясь медленно, как нить накаливания в стеклянных трубках старых обогревателей-калориферов. Что его жизнь без этих чучел? Строфы и ката.
Ката и строфы.
Катастрофа.
Штора вспыхнула экраном, на который направили проектор Мишиной памяти.
Сначала изображение плыло, но, сфокусировавшись на двух лицах, обрело четкость и, заслонив собой весь мир, приклеилось к глазам.
Сперва женщина. Розовое веснушчатое лицо, медные кудри, глаза голубые, с зеленцой. Алиса. Лиса. Лисонька. Потом мальчик. Умные серые глаза, вздернутый нос, слегка выступающие под губой, особенно во время смеха, зубки. Сережа. Зайчик Серенький.
Алиса уплывает вправо, звонкий Сережин голос доносится сзади. Неразборчиво. Впереди, между окраинными пятиэтажками и опушкой леса, змеится полоска плохо залатанного асфальта.
– Что-что? – пытается расслышать Миша.
– Папа Медведь, а сколько нам еще до теремка ехать?
Миша отвечает, но губами управляет кто-то вместо него. Сына на заднем сиденье разглядеть он не может, но успевает поймать Алискину улыбку.
– Десять минут, Зайчик-побегайчик.
Повернувшись к дороге, он успевает увидеть в свете фар застигнутую врасплох кошачью фигурку, замершую на разделительной полосе. Дальше – вспышка. Брызнув лучами из неприметного прежде ошейника, над зверьком загорается желтая полусфера и несется навстречу внедорожнику. Пока Миша смотрит, как его-не-его ладони выворачивают руль в сторону, по стеклу расползается паутина трещин. Он чувствует толчок в грудь и видит оседающую на соседнем кресле Алису. Когда капот уже скрывает от взгляда силуэт животного, бьет еще одна вспышка – алая. Еще быстрее и еще сильнее. Миша чувствует волну, проходящую насквозь, перебирающую его по хрящику и по косточке. Через скрежет тормозных колодок доносится тихий вздох с заднего сиденья.
А потом машину начинает наматывать, как сладкую вату, на невидимую ось.
Миша осознает себя ломающим молодой подлесок. Вырвав подходящие жерди, он бежит к машине, где пытается наложить шины уже безжизненным, исковерканным телам.
Придя в себя, он не решился сразу подняться с кресла, но смог отнять руки от звериных… нет, уже не звериных голов. Строфа пришла. Предпоследняя. Миша записал ее в блокнот и, вырвав лист, засунул его в карман. В голове шумело, точно к каждому уху приложили огромную морскую раковину. Собравшись с силами, чучельник прошел по квартире, заново открывая ее и удивляясь ей, глядя в бесчисленные лица, сменившие на полках морды животных. Алиса – Сережа – Алиса – Сережа. И снова. И снова.
Кота в кабинете не оказалось, но Миша и не надеялся, что исчезновение чучела обернется кошмаром. Кошмаром дышал весь мир, дышал ему в лицо столько лет, пока он пытался заглушить этот отвратительный перегар ментоловой жвачкой забвения.
Папа Медведь уже знал, что будет делать дальше.
Он накинул легкую куртку, которую надевал последний раз пару месяцев назад, констатировал, что она неожиданно стала мала, и вышел за дверь. Спускаясь, Миша слышал, как кошачьи орды в квартире тети Маши скребутся и подвывают около двери, словно он идет на огромный кошачий праздник и не хочет взять их с собой.
У квартиры Рукавицына чучельник уже бывал – подговорил однажды Вадика сделать заказчику сюрприз и заявился под дверь как ни в чем не бывало – но бдительный херомант сделал вид, что его нет дома. Миша не мог объяснить себе, почему он идет именно к Рукавицыну, но знал, что никаких доводов искать уже не нужно. Клубок разматывался – следовало лишь не отводить глаз.
Озноб пускал по телу мелкие волны, ноги ступали наугад, без разбору. Под редкими фонарями Миша замечал налипшие на туфли кленовые пятерни, будто кто-то, хватая за ноги, пытался его остановить и образумить. Не испытал он удивления и когда понял, что дом Рукавицына стоит в пятидесяти метрах от места аварии, которое звериным чутьем определил, проходя мимо.
Войдя в прелую сырость подъезда, Миша поднялся на второй этаж, замерев у открытой двери. Мысли о том, что в квартире побывали воры, милиция или скорая, мелькнули и рассыпались в прах. Нет, этого быть не может. Чучельник шагнул во тьму и, затворив за собой дверь, запер ее на замок, нащупывая свободной рукой выключатель.
Когда свет вспыхнул, незваный гость отразился в зеркале. Нарисованный поверх красным змей, кусающий себя за хвост, смыкался вокруг его лица и казался то ли рамкой-багетом, то ли петлей.
Чучельник заглянул на кухню, в первую комнату – спальню – и, в конце концов, нашел Рукавицына в его кабинете. Миша поразился схожести их рабочих мест: та же типовая планировка, вдоль стен – полки для чучел, посреди комнаты – стол, который тут притворялся алтарем, в углу вместо стеклодувной печи – очаг-жертвенник, над которым расплылось черное пятно гари.
Рукавицын лежал у алтаря навзничь, тыча в потолок острой клинообразной бородой. Его одежду – атласный длинный халат в закорючках иероглифов – будто пропустили через шредер для бумаги, она расходилась тонкими лентами, обнажая сотни небольших порезов или даже… царапин, которые напоминали странную буквицу. Наконец, незнакомые поначалу, подернутые сукровицей символы сложились в Мишиных глазах в последнюю строфу. Чучельник достал из кармана бумагу, огрызок карандаша и записал увиденное. Особенной нужды в этом не было – строчка гремела в его голове, повторяясь раз за разом.
Миша осмотрел алтарь со сделанным нарочито под старину гримуаром, оплывки свечей тут и там, полки с десятками пустых, покинутых медальонов-подставок и вышел. В коридоре, собравшись было погасить свет, он заметил на тумбочке пачку листовок дорогой цветной печати.
Заголовок гласил: «ПРОПАЛ КОТ! НАШЕДШЕМУ – ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!». С фотокарточки, устроившись на коленях Рукавицына, крапчатым недобрым глазом косил на Мишу, на своего убийцу и вместе с тем создателя, тот самый кот. С кожаного ошейника ниспадали на бархат кошачьей груди защитные, как уже догадался чучельник, амулеты – желтый кристалл и красный камень – куриный бог.
Пазл сложился.
Миша словно собственными глазами увидел, как из окна этой самой квартиры выпрыгивает тысячекратно проклятый им кот и бежит в сторону дороги. А следом, подбирая полы своей мантии, неловко семенит по коридору Рукавицын, над которым чучельнику уже не хотелось смеяться. Фантазия склеилась с воспоминанием об аварии и стала единым целым. Следом Миша увидел со стороны себя, склонившегося над столом, пытающегося вопреки оставившей его памяти воссоздать если не саму семью, то ее образ, символ. Представил Рукавицына, пытающегося вернуть к жизни единственное близкое его темной душе создание. Вообразил, как тот читает долгие тарабарские заклинания, совершает раз за разом над каждым новым чучелом нечестивые помазания, пока не добивается… успеха? Перед глазами вновь возникло безжизненное исцарапанное тело колдуна. Может быть, это и есть цена, которую следует заплатить за искупление, за воссоединение?
Миша отложил листовку, вернулся в комнату и накрутил по памяти номер Вадика. Ему ответил сонный испуганный голос.
– Все в порядке, Вадюш. Нужна помощь дружеская, срочная. Твой друг-охотник медведя достать сможет? Любые деньги плачу. Чего-чего? Теремок собрать. Да, конечно, шучу. Спокойной ночи.
«Записка на клочке бумаги, найденная у тела Потапова М.М.»
Влад Костромин
Ногти
Сережу коллеги считали странным. Впрочем, он не оставался в долгу и считал странными их. Хотя, казалось бы, что странного в том, что человек годами вел семейный бюджет, тщательно анализируя месячные, квартальные и годовые траты, вычисляя их удельную долю в объеме потребления и думая, как можно сэкономить. Нет, Сережа не был жадным, он просто был разумен, рачителен, прагматичен и бережлив – качества, не пользующиеся уважением в русском народе, привыкшем тратить с широкой душой кровью и потом заработанные копейки. Сережа же, несмотря на свое доподлинно русское происхождение, характером скорее был ближе к немцам, точнее помеси немца и еврея, взяв лучшее от обеих наций.