Яков Осканов – Танец теней (страница 8)

– Но… – подбодрил Суздалев, которому не терпелось добраться до сути.

– Вы знаете, он сам толком не мог сформулировать, что произошло потом. Началась странная череда событий: сначала пропал один из охотников, потом любимый пёс Софьи. Затем появились какие-то странные фигурки из веток на берегу озера. Дальше становилось хуже: люди продолжали пропадать или умирать.

– А как они умирали? – не удержался от вопроса Суздалев.

– По-разному. Женщины погибли от неизвестной болезни, а мужчины пропали. Но дальше случилось и вовсе непредвиденное – вода в озере начала меняться.

– Она перестала помогать Софье?

– В том-то и дело, что нет. Софье становилось лучше, хотя анализы показывали существенное изменение состава. Я не очень понимаю в тонкостях химии, но Август говорил, что сделанные им прежде выводы оказались неверными. Если бы первоначальная гипотеза подтвердилась, то состояние Софьи должно было ухудшиться, и ей ни под каким видом не следовало пить воду из изменившегося озера. Но новый состав воды оказывал более сильный положительный эффект на здоровье девочки, вопреки прежней гипотезе.

– Любопытно. Но почему всё же профессор вернулся, не окончив свои труды?

– Это самая необъяснимая часть истории. Он рассказал, что перемены начали происходить и с Михаилом Николаевичем. Он стал подозрителен и резок с дочкой. Временами куда-то пропадал. Несколько раз между ним и Софьей происходили ссоры. Что до того момента считалось немыслимым для всех, кто знал Стужиных. Ведь любовь отца к дочке служила притчей во языцех. Промышленник так обожал девочку и так потакал ей во всём, что невозможно представить, чтобы он не то что гневаться, но даже голос не мог на неё повысить. В какой-то момент он объявил профессору, чтобы тот прекратил давать Софье воду до окончания исследований. Август возражал и говорил, что видит положительный эффект, но Михаил Николаевич не уступал уговорам и не желал слушать доводы моего друга.

– Это Стужин выслал его из Ирия?

– Выслал – не вполне подходящее слово, и сейчас вы поймёте почему. Август имел характер мягкий и первое время послушал Стужина. Но мой друг стал замечать, что состояние Софьи ухудшается. Он несколько раз заговаривал с Михаилом Николаевичем о том, что для девочки важно возобновить приём воды, но тот оставался непреклонен. Дело дошло до того, что промышленник после одного из таких споров заявил, что если Август Альбертович соизволит ещё раз поднять этот вопрос, то он готов компенсировать ему все издержки и отправить обратно в Санкт-Петербург, а исследования свернуть.

Как я и говорил, мой друг мечтал сделать важное для человечества открытие, поэтому долгое время колебался, не смея перечить Стужину ради продолжения своих научных изысканий.

– Но в какой-то момент что-то толкнуло его на решающий конфликт?

– Именно так. Причиной явилась Софья. Как я и упомянул в начале, большую часть времени она была прелестным ребёнком, и я уже говорил, осознавала свою болезнь и хотела излечиться. После запрета отца она несколько раз приходила к Августу, упрашивая дать ей воду. Поначалу мой друг отказывал ей, ссылаясь на распоряжение Михаила Николаевича и советуя объясниться с отцом, чтобы уговорить его продолжать лечение. Но девочке становилось всё хуже, к приступам безумия добавились ужасные головные боли. После одного из них она снова пришла к Августу, умоляя дать ей воду. Она пообещала, что найдёт способ покончить с собой, если он ей откажет.

– А почему она сама не набирала воду из озера и не пила?

– Ах да… совсем забыл упомянуть! Память уже не та, – пожаловался Илья Петрович, – подводит временами. Последние дни Стужин следил за ней и не выпускал из дома, а в своё отсутствие запирал её в комнате.

– Но профессор не вытерпел и ослушался Михаила Николаевича?

– Верно. Он тайно дал воду девочке во время сильного приступа, который немедленно прекратился после этого. И Август рассудил, что ничего дурного он не делает. Более того, он твёрдо знал, что поступает правильно, а распоряжение Стужина считал ошибкой. Но Михаил Николаевич узнал об этом и страшно разгневался.

– Это и послужило причиной возвращения профессора в Санкт-Петербург?

– Нет, тогда всё обошлось, но, как признался Август, он в первый раз испугался всерьёз. И за себя, и за девочку. Вначале он попытался спорить, приводить свои аргументы, но промышленник и слышать ничего не хотел. Тогда мой друг попросил объяснить причины, по которой тот отказывал Софье в лечении. Но Стужин лишь ответил, что это личное семейное дело, и следующее ослушание его прямого наказа в отношении дочки может привести к роковым последствиям. Сказано это было таким тоном, что Августу стало не по себе. Он не пытался более давать девочке воду. А Софью Стужин стал опекать ещё сильнее.

– Довольно странно, – заметил Суздалев. – По словам людей, знавших его, промышленник имел репутацию человека рассудительного, спокойного и безмерно любящего единственную дочь. Что же могло так изменить его?

– Как я уже упоминал, в Ирии стали умирать и пропадать люди. Возможно, Стужин что-то знал или догадывался о причинах их несчастий. Возможно, произвёл собственное расследование. Трудно сказать. Август так увлёкся своей работой, что считал происшествия несчастными случаями, не вдаваясь в подробности и обстоятельства смертей, полагая это делом властей и хозяина. В конце концов, ведь никакие преступления или тем более убийства в поместье не совершались. А пропажа человека в тайге – драма, но не такая уж и редкость.

– Неужели он не заметил, как Ирий стремительно обезлюдел?

– Конечно, заметил. Но Стужин успокоил и сказал, что ничего страшного в этом нет, что в город послан управляющий, и вскоре прибудут новые поселенцы, а среди них и доктор, который будет тщательно следить за здоровьем всех обитателей усадьбы.

– Что же тогда послужило причиной отъезда профессора?

– Софья, конечно же. Последние несколько ночей её мучили приступы. Она кричала и стучала в запертую дверь, попеременно требуя и прося, чтобы её выпустили. В последнюю ночь мольбы о помощи стали так неистовы и отчаянны, что Август не выдержал и пошёл в лабораторию, где он набрал для девочки воды. Он уже подошёл к её спальне и полный решимости собрался взломать дверь, и чуть не лишился чувств, когда пуля вошла в дверной наличник прямо над его ухом.

В коридоре стоял Стужин с револьвером в руке. И хотя он не кричал и не буйствовал, но тон не оставил сомнений: если мой друг не подчинится – его ждёт верная смерть. В тот момент в Ирии оставались только он и Стужины. Август провёл остаток бессонной ночи у себя, а утром пришёл Михаил Николаевич и уговорил покинуть усадьбу немедленно. Он даже привёл ряд вполне логичных доводов, с которыми моему другу пришлось согласиться.

«Август Альбертович, – произнёс промышленник, – к моему великому сожалению, пути наши сейчас расходятся. Я не могу объяснить вам всех причин моего решения. Да вы, скорее всего, в них не поверите. Возможно, нам будет суждено ещё встретиться. И если мне удастся решить возникшие тут трудности, я обязательно извещу вас, а скорее, даже появлюсь лично с самыми подробными объяснениями для вашего суда о правильности моих поступков. Возможно, мне даже получится снова убедить вас вернуться и продолжить исследования, ведь мы оба понимаем, какую важность они имеют. Я надеюсь, всё так и будет. Но сейчас я вынужден потребовать от вас покинуть Ирий немедленно. Софья остаётся со мной. Это наше семейное дело. Собирайте личные вещи, забирайте последнюю лошадь и бегите отсюда так быстро, как только можете. Если вы решите остаться, я не гарантирую, что следующее утро вам посчастливится встретить живым».

– Так описал мне причину своего отъезда Август, – продолжил Илья Петрович. – Кроме того, Стужин попросил его поторопить в Тальминске управляющего, а если того найти не удастся, то отправить в Ирий полицейских стражей.

Август впопыхах собрал вещи, всё самое необходимое, помещавшееся в дорожную сумку. А когда вышел к конюшне, увидел ожидающего Стужина, который придерживал под уздцы осёдланную лошадь. Он помог моему другу усесться в седло, приторочил его сумку и с какой-то торжественной грустью произнёс: «Храни вас Бог, профессор, – и добавил со странной усмешкой: – Впрочем, я сильно сомневаюсь, что Бог в этих местах бывал. Здесь правят другие силы, не знающие нашего Бога».

– Невероятная история, – задумчиво проговорил Суздалев. – Насколько я понимаю, Август Альбертович был последним человеком, который видел Стужина. Интересно, если бы Михаил Николаевич появился в Санкт-Петербурге, профессор согласился бы вернуться в Ирий к своей работе?

– Строго говоря, – заметил Илья Петрович, – Софья, очевидно, последней видела отца. Ведь, полагаю, после того как мой друг уехал, Михаил Николаевич вернулся к ней в дом. А что касается вашего вопроса, то да, думаю, вернулся бы. И в первую очередь из-за Софьи. Ах, если бы вы знали, как его тяготило остаток жизни то обстоятельство, что девочка осталась там, в таёжной глуши, наедине с отцом, который не позволял ей принимать единственное средство, спасавшее девочку от безумия и приступов боли. Он испытывал какое-то странное чувство вины, что бросил её там. Я много раз пытался переубедить друга, что он сам жертва трагических обстоятельств, что ничего дурного он не сделал: занимался наукой на благо людей, и что Софью он не бросил, а оставил с родным любящим отцом. Он соглашался со мной и согласился бы окончательно, если бы не тот прискорбный факт, что ни Стужин, ни его дочь так не вернулись из Ирия и пропали без вести. «Возможно, – говорил Август, – если бы я сумел убедить Михаила Николаевича оставить меня, всё могло обернуться иначе».