Яков Нерсесов – «Свет и Тени» Последнего Демона Войны, или «Генерал Бонапарт» в «кривом зеркале» захватывающих историй его побед, поражений и… не только. Том V. Для кого – Вторая Польская кампания, а кому – «Гроза 1812 года!», причем без приукрас… (страница 24)
Наибольшие опасения вызывали насильно загнанные в наполеоновскую армию иностранцы, многие их которых относились к французскому императору откровенно враждебно и вовсе не стремились рисковать своей жизнью за чуждые им имперские интересы Бонапарта. Не просто приходилось и молодым новобранцам, которых было немало – чуть ли не половина! Более того, из иностранных частей армии Наполеона началось дезертирство. Пример подали баварцы: более 6 тыс. чел. ушли в леса, покинув ряды все еще «Великой армии». Даже гвардия, не принимавшая участия в боях, уменьшилась чуть ли не на треть! Рассказывали, что рядовой Молодой гвардии, три дня умирал на обочине дороги, и никто ничем не мог ему помочь!
Не секрет, что уже с самого начала русской кампании среди маршалов и генералитета Наполеона не было уверенности в победе. Чисто по-человечески их можно и нужно понять: они устали от войны. Они хотели спокойно наслаждаться нажитым богатством, а Наполеон гнал их на поле боя, на смерть. Эксцентричный пижон и отчаянный храбрец Мюрат постоянно брюзжал; обычно энергичный и рассудительный, Эжен де Богарнэ, впал в мрачное уныние. Многие армейские генералы открыто проклинали своего императора. Среди них уже давно ходила мрачная шутка одного уже погибшего генерала: «Наш император остановится, только завоевав Китай, »
И только молоденькие офицеры, жаждущие приключений, были полны оптимизма. Они надеялись на богатую добычу, на повышение в чинах, на успех у славившихся своей редкостной красотой русских женщин. Никто из них не задумывался о том, что лишь немногие из них вернутся в Париж…
Что, впрочем и случилось…
Вся эта весьма «неласковая» информация туманила сознание французского императора, когда он окончательно понял, что навязать русским решающую битву в приграничье не удалось. Силы распылялись, таяли, а враг ускользал, как вода в решете. Стало ясно, что Вторая Польская кампания не сможет закончиться за 20—24 дня как он планировал.
«Блиц-крига» не получилось…
Наполеон понимал, что дальнейшее продвижение армии вглубь этой необъятной и непредсказуемой страны опасно. По всему выходило, что побеждать ему предстоит не русскую армию, а… бескрайнее пространство российской империи, которое уже начало… «пожирать» его Великую армию!
Рассказывали, что после того, как ему не удалось навязать Барклаю генеральное сражение – противник в последний момент ловко ускользнул из Витебска, Бонапарт вроде бы сгоряча воскликнул: «Мы не повторим безумия Карла XII!…» Теперь он ни на минуту не забывал об устрашающем примере несчастливого шведского короля-«сорвиголовы», опрометчиво пошедшего войной вглубь петровской «Московии».
Если раньше Наполеон всегда был на коне, лично управляя своими дивизиями и корпусами вплоть до решительного сражения, то теперь он все чаще находился сзади двигающихся колонн, без особого результата пытаясь оттуда влиять на ход наступления лишь своими распоряжениями. Все чаще он… отдыхал. Выяснилось, что эффективно управлять столь громадной армией, да еще на столь огромном оперативном пространстве и в условиях постоянно и динамично изменявшейся военной обстановки и очень жестких природно-климатических условиях, не под силу даже гению.
В результате в Витебске французский император простоял в раздумье целых две недели. А ведь «генерал Бонапарт», напомним, готовясь к походу, тщательнейшим образом изучил злополучную кампанию 1709 года выдающегося полководца прошлого века Карла XII и пришел к мнению, что в походе по России ни в коем случае нельзя останавливаться и сомневаться в правильности выбранного направления.
Именно в Витебске он получил два очень неприятных известия: в Стамбуле был ратифицирован русско-турецкий договор о мире, а русский царь призвал всех своих подданных подняться на народную войну с агрессором. Турция окончательно «вышла из игры», а партизанская война грозила непредвиденными последствиями при продвижении вглубь необъятной российской империи.
В России начинался патриотический подъем. В Санкт-Петербургских театрах освистывались французские пьесы, дворяне стали избегать разговоров на французском языке , в гостиных дворян постоянно обсуждались последние новости с театра военных действий. Молодые люди записывались в патриотические добровольческие части, московские купцы поклялись выделить больше двух миллионов рублей деньгами на нужды армии, а дворянство жертвовало огромные суммы в виде столовых принадлежностей из драгоценных металлов и ювелирных изделий и отпускало тысячи крепостных для службы в армии и ополчении.
По мере того как наполеоновская армия углублялась в российские просторы, всем участникам похода, начиная с императора и кончая последним солдатом, становилось все очевидней: и страна это небывалая, и народ в ней живет удивительный. В населенных пунктах, откуда ушла русская армия, солдаты Великой армии уже не могли найти себе пропитания. Порой их встречали города, в которых не было ни одной живой души: мирные жители уходили вслед за армией, сжигая дома и имущество, уводя скот, оставляя неприятелю выжженную пустыню. Народ обрекал себя на разорение, лишь бы избежать любого соприкосновения с захватчиками, не говоря уже о помощи или сотрудничестве с ними. Самым страшным для наступающей армии французского императора стали не физические лишения, а жуткое чувство непреодолимой враждебности местного населения, пожалуй, чем-то схожим с остервенелыми «герильясами» католической Испании. По крайней мере, такое мнение издавна сложилось в отечественной литературе.
Как известно наполеоновские солдаты вели себя на чужой территории по принципу «война должна кормить саму себя», т.е. отбирали у местного населения еду и фураж для кавалерии. Это способствовало высокой маневренности французских войск, не зависящих от снабжения с родины, не тратилась на это и государственная казна Франции. Не секрет, что Россия, как впрочем и Испания, была одной из беднейших стран Европы. Поэтому все, что отбиралось французскими солдатами у русских крестьян, ставило их на грань смерти от голода. Это заставляло их начинать сопротивление захватчикам. В более богатых (сытых и обеспеченных) европейских землях – Германии, Австрии и Италии – грабежи местного населения со стороны французских войск не ставили его на грань выживания. Следовательно, такого мощного движения против агрессора как в России, а еще раньше и в Испании, там не возникало.
Попытки отдельных солдат и небольших отрядов найти продовольствие в стороне от большой дороги кончались, обычно, плачевно. Стоило любому наполеоновскому солдату удалиться от своей воинской части на расстояние большее, чем то, что мог преодолеть его голос, – и он уже смертельно рисковал: таких добытчиков крестьяне истребляли совершенно беспощадно.
Повсюду Наполеон вынужден был оставлять гарнизоны: пламя, скорее , чем () войны, по мере проникновения разноязычной Великой армии вглубь «Святой Руси», будет разгораться все сильнее.
… рассказывали, что глубокие раздумья Наполеона в Витебске вроде бы привели к тому, что он даже объявил русскую кампанию законченной. «Здесь я остановлюсь, – обрадовал он своих маршалов – осмотрюсь, соберу армию, дам ей отдохнуть и устрою Польшу. Две большие реки очертят нашу позицию; построим блокгаузы, скрестим линии наших огней, составим каре с артиллерией, построим бараки и провиантские магазины, в 13-м будем в Москве, в 14-м – в Петербурге.
Маршалы вовсю убеждали своего императора не двигаться далее, аргументируя это тем, что силы наполеоновской армии все время уменьшаются за счет войск оставляемых в качестве гарнизонов и для охраны тыловых дорог.
И, тем не менее, что . Необходимо навязать русским решительное (генеральное) сражение.
И, написав домой императрице Марии-Луизе – «Все идет хорошо!» – хотя вряд ли он был до конца в этом уверен, все же, решил покинуть Витебск и пойти дальше на восток. Рассказывали, что когда он сообщил об этом своему маршалату и генералитету, то в первый раз за все годы услышал коллективное возражение. Бертье, Дюрок, Коленкур и особенно Дарю доказывали императору губительность дальнейшего движения в глубь необъятной «страны чудес, непуганых медведей и всепобеждающего… мата». Наполеон и сам прекрасно осознавал всю серьезность положения своих войск, но не находил в создавшемся положении лучшего решения.