Яков Канявский – Трагический эксперимент. Книга 11 (страница 6)
«Во время одной из получасовых прогулок в тюремном дворе вместо обычной охраны появился взвод автоматчиков. Солдаты схватили меня за руки, поставили к стенке, командир зачитал текст, надо полагать, приговор. Я не помню его дословно, но содержание сводилось к следующему: преступника номер такой-то, который уводит следствие по ложному пути, расстрелять! Вдруг в тюремный двор кто-то вбегает, приказывает солдатам опустить оружие, а меня отвести назад в камеру…
Это сегодня я так кратко рассказываю, но тогда показалось, что минула вечность… Мне потом сообщили, что я крикнул солдатам: “Знайте, негодяи, что и вас расстреляют по одному, чтобы свидетелей не оставить!”
Однако самое отвратительное в этой истории было то, что всё происходящее со мной видела из тюремной камеры моя мать. Её подвели к решётке и предупредили: “Сейчас мы расстреляем вашего сына! Но его судьба в ваших руках. Вот документы, которые нужно подписать! Подпишете – и мы гарантируем ему жизнь!”
Мама ответила: “Расстреливайте нас вместе! Вы всё равно не сдержите свое слово, а мы умрём порядочными людьми”. Но, увидев меня под прицелом автоматчиков, упала в обморок. На второй день – а мне тогда не было и тридцати! – я увидел в отражении воды, что поседел.
Вот почему солдаты так странно смотрели на меня! Их изумило моё мгновенное преображение».
После этой истории Серго рассекретили, смягчили режим, он смог даже работать в тюремной камере. Там он создал систему, которая позднее будет использоваться на подводных лодках.
«Допросы приняли характер бесед, – вспоминает Серго. – Заместитель генерального прокурора Цареградский сказал мне, что ведёт следствие по делу моей матери, а позднее признался, что оформлял протокол допросов моего отца, которые якобы проводились.
В последнюю нашу встречу в тюрьме сказал:
– Сделайте что-нибудь хорошее, обязательно сделайте. Докажите, что всё это…»
Следствие по их делу явно зашло в тупик. Никаких более-менее толковых обвинений предъявить жене и сыну Берии следователи так и не сумели. Надо было что-то с ними делать…
Конечно, простые люди могли и исчезнуть бесследно. Но они не были простыми людьми. Это были жена и сын Берии.
Прошло уже почти полтора года со дня их ареста. «Наверху» всё успокоилось, вопрос о власти был решён, угар, в котором всё совершалось в том роковом июне, начал проходить. Да и управление страной на поверку оказалось далеко не таким простым делом, как сначала думалось. Должно быть, не раз за эти полтора года члены Президиума ЦК, обладавшие теперь всей полнотой власти – но и всей полнотой ответственности! – вспоминали Берию, который был пусть и резким, и нетерпимым, но какая это была голова! Мстить его жене и сыну как-то уже никому не хотелось. Просто так отпустить их тоже было нельзя. Так что же делать?
Должно быть, тогда и родилось это письмо Нины Берия Хрущёву с просьбой о помиловании. Его разослали всем членам Президиума ЦК и постановили: раз уж она так просит, отправить её и Серго на поселение в административном порядке.
Вскоре Серго привезли на Лубянку, в кабинет тогдашнего председателя КГБ И. А. Серова. Там же находился и Генеральный прокурор.
Вспоминает Серго Берия:
«В кабинете Серова Руденко объявил мне, что советская власть меня помиловала.
– Извините, – говорю, – но я ведь и под судом не был, и оснований для суда не было. О каком же помиловании идёт речь?
Руденко вскипел и начал говорить о заговоре. Но тут его перебил Серов:
– Какой там заговор! Не морочь ему голову! Хватит этого вранья. Давайте по существу говорить, что правительство решило.
И Серов зачитал мне решение Политбюро, на основе которого Генеральная прокуратура и КГБ СССР вынесли своё решение. Я узнал, что отныне допущен ко всем видам секретных работ и могу заниматься своим делом.
Ещё мне сказали, что выбор места работы остаётся за мной. О Москве не говорили, предполагалось, что я её не назову…
Я выбрал Свердловск… Ещё до моего ареста мы начали создавать там филиал своей организации.
– Свердловск так Свердловск, – согласился Серов… Сюда же, в кабинет Серова, привезли и маму. Её вызвали после меня и сказали, что она может оставаться в Москве или уехать в Тбилиси. Мама ответила, что поедет туда, куда направят меня…
В Свердловск мы ехали под охраной. Мне выписали паспорт на имя Сергея Алексеевича Гегечкори, а на все мои недоумённые вопросы я получил единственный ответ: “Другого у вас не будет…”».
Серго получил в Свердловске работу, квартиру – зато потерял имя. Кроме того, его лишили воинского звания, учёной степени, орденов и медалей, даже боевых. Ему предстояло начинать всё сначала.
В тот день, 26 июня, когда Серго увозили из Кремля, Ванников обнял его и сказал: «Держись! Знай, что у тебя друзей больше, чем ты предполагаешь!» И ведомство Берии не выдало сына своего руководителя.
Когда Серго только арестовали, в той организации, где он был главным конструктором, состоялось партийное собрание, на котором его должны были исключить из партии. Собрание отказалось это сделать, пришлось исключать через ЦК. Затем провели повторные испытания всех систем, которые он конструировал, и все испытания прошли успешно, саботажа пришить не удалось.
Помогали ему и позднее. Серго вспоминает, что в Свердловске его навещали учёные, в том числе и Курчатов. Как он узнал позднее, известные учёные, такие как академик Минц, обратились в ВАК с требованием вернуть ему учёную степень – из этого, правда, ничего не вышло. Но он всё равно пробился, став заместителем директора института, главным конструктором крупного проекта, защитил кандидатскую диссертацию, подготовил докторскую, но тут ему посоветовали: «не надо». Ну, не надо, так не надо…
Серго считает, что в первую очередь в этом проявилось отношение не к нему, а к его отцу, опосредованная реакция на происходящее. Скорее всего, так оно и было. Даже сейчас, когда в беседе с людьми, каким-то образом связанными с атомными делами, упоминаешь фамилию Берия, о нём говорят только хорошее.
…Естественно, в Свердловске скоро узнали, кто такие Нина и Серго Гегечкори.
После десяти лет жизни в Свердловске Нина Теймуразовна заболела. Врачи посоветовали сменить климат. Тогда Серго обратился за помощью к руководству – естественно, к своему, и неожиданно им разрешили переехать куда угодно – хоть в Москву, пожалуйста! Более того, Хрущёв поручил тогдашнему председателю КГБ Семичастному заняться его трудоустройством. Они выбрали Киев. Забегая вперёд, можно сказать, что к 1990 году Серго стал директором и главным конструктором киевского института «Комета». Два раза он «терял» паспорт, пытаясь вернуть себе имя – не получалось. Лишь с началом перестройки он смог это сделать, и в 1994 году, в самый разгар антисталинской истерии, выпустил под собственным именем книгу под названием: «Мой отец – Лаврентий Берия». Да, те, кто выпускал его из тюрьмы в 1955 году, и во сне не сумели бы предвидеть такой поворот событий… То «хорошее», о чём просил следователь Цареградский, Серго Берия сделал. Он первый начал счищать грязь и мусор с могилы своего отца. Ветер истории пришёл позже…
…Хрущёв два раза писал Нине Берия, зачем-то предлагая встретиться, но она никак не отреагировала – да и о чём им было говорить? К Серго приходили из комиссии партийного контроля с предложением восстановиться в партии, но он этого не захотел.
Когда Серго приезжал в Москву, с ним встречались Микоян, маршал Жуков. Виделся он и с членами суда Шверником и Михайловым.
«Я поверил Швернику, который, будучи членом суда, не видел на судебном процессе моего отца. Не было его там! Сидел на скамье подсудимых слегка похожий на отца какой-то человек и за всё время разбирательства не произнёс ни слова.
– Это не был твой отец! – сказал мне Шверник.
Михайлов утверждал то же самое».
Впрочем, и эти встречи, и оправдания, и запоздалое сожаление Хрущёва уже не имели ни малейшего значения.
Вслед за первым убийством Берии последовало второе – уничтожение его как государственного деятеля и просто как человека, невиданный по размаху, беспрецедентный «чёрный пиар», сравнимый разве что с той истерией, которая поднялась вокруг имени Григория Распутина.
В постановлении Президиума ЦК КПСС от 10 декабря 1953 года, на котором утверждалось обвинительное заключение по делу, было записано: «Обвинительное заключение разослать для ознакомления членам и кандидатам в члены ЦК КПСС, а также первым секретарям обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик». Однако, судя по нижеследующим воспоминаниям, сделано было не только это…
Как водится, были и разоблачительные публикации в газетах. Но чтобы понять, почему и Хрущёв, и Жуков, и Микоян искали встречи с родственниками Берии, почему оправдывались перед ними, надо понимать ещё и законы пиара.
Предполагалось, что всё пройдёт не более чем на уровне 30‐х годов – заклеймили, вырезали портреты из учебников и энциклопедий, и всё кануло в Лету. Лет через пятьдесят всех можно будет потихонечку вернуть в учебники, и всё станет на свои места.
А на деле-то вышло совсем не так.
На посмертную судьбу Лаврентия Берии повлияло несчастливое для него стечение нескольких обстоятельств.
Во-первых, состоялся XX съезд, на котором Хрущёв выступил со своим разоблачительным докладом. Метил он в Сталина и попал в Сталина, это так, но рикошетом удар пришёлся и по Берии, и ещё какой удар! После съезда текст доклада был разослан для ознакомления коммунистам, естественно, тут же произошла утечка информации, и по стране разошёлся вал самых невероятных слухов.