Якоб и – Страшные сказки братьев Гримм: настоящие и неадаптированные (страница 102)
Вот вернулся отец домой, сел за стол и сказал:
– А где же мой сын?
А мать принесла на стол большущее блюдо студня, между тем как дочка ее все плакала и плакала и никак не могла удержаться от слез.
Отец между тем спросил еще раз:
– Да где же мой сын?
Мачеха отвечала:
– Он ушел в гости к своему деду; там хотел он некоторое время остаться.
– Да что ему там делать? Ушел, даже и не простился со мной?
– О, ему очень хотелось туда пойти, и он у меня просил позволения остаться там эту неделю: его ведь все там ласкают.
– А все же, – сказал отец, – мне очень жаль, что он не простился со мною.
С этими словами он принялся за еду и сказал дочке:
– Что ты плачешь? Ведь братец-то твой вернется же! – Потом, обратясь к жене, добавил: – Жена! Какое ты мне подала вкусное блюдо! Подбавь-ка мне еще!
И чем более он ел, тем более хотелось ему еще и еще, и он все приговаривал:
– Подкладывай больше, пусть ничего на блюде не останется!
И все-то ел, ел, а косточки все под стол метал – и, наконец, съел все дочиста.
А дочка его достала из комода свой лучший шелковый платочек, сложила в него из-под стола все косточки и хрящики и понесла вон из дома, обливаясь горькими слезами.
Выйдя на средину двора, она положила косточки в платочек под дерево, что там росло, на зеленую травочку, и у ней стало легко на сердце, и слезы ее иссякли.
И увидела она, что дерево вдруг зашевелилось, – ветви его стали расходиться и сходиться, словно руки у человека, когда он от радости начинает размахивать руками и хлопать в ладоши.
Затем от дерева отделился как бы легкий туман, а среди тумана блистал и огонь, и из этого-то огня вылетела чудная птица, запела чудную песенку и высоко-высоко поднялась в воздух.
Когда же она совсем исчезла из виду, тогда и ветви на дереве перестали двигаться, и платок с косточками, что лежал под деревом, пропал бесследно.
А у сестрицы на душе стало так легко и приятно, как если бы братец ее был еще в живых. И она вернулась домой веселая, села за стол и стала есть.
Птица полетела, и села на дом золотых дел мастера, и стала петь свою песенку:
Мастер сидел в своей мастерской и делал золотую цепь, когда услышал птичку, которая пела на крыше дома, и песенка показалась ему очень привлекательной.
Он поднялся со своего места, и когда сошел сверху вниз, то потерял одну туфлю. Так он и на середину улицы вышел в одной туфле и в одном носке, опоясанный фартуком, с золотой цепью в одной руке, с клещами в другой…
А солнце-то так и светило на улице! Вот он и стал как вкопанный и давай смотреть на птичку.
– Птичка, – сказал он, – как ты славно поешь! Спой-ка мне еще раз свою песенку!
– Нет, – сказала птичка, – я дважды даром петь не стану. Дай мне эту золотую цепочку, тогда я тебе и еще раз спою мою песенку.
– Вот, на тебе золотую цепь; только спой мне еще раз.
Тогда подлетела птичка, взяла золотую цепь в правую лапку, села против мастера и запела:
Оттуда полетела птичка к башмачнику, присела к нему на крышу и запела:
Башмачник услышал песенку, выбежал из дому в одном жилете и стал смотреть на крышу, прикрывая ладонью глаза от солнца.
– Птичка, – сказал он, – да как же ты славно поешь! – И жену башмачник вызвал из дома: – Поди-ка сюда, глянь-ка на птичку! Вот так птичка, как отлично распевает!
Потом позвал он и дочь свою, и детей, и подмастерьев, и работников, и служанку, и все вышли на улицу, и смотрели на птицу, и любовались ею.
А птичка была и точно красивая: перышки на ней красные и зеленые, а около шейки – словно чистое золото, а глазки у ней блистали, как звездочки.
– Птичка, – сказал башмачник, – спой ты мне свою песенку еще раз.
– Нет, – сказала птичка, – дважды я не пою даром. Подари мне что-нибудь.
– Жена, – приказал башмачник, – ступай ко мне в мастерскую; там стоит у меня пара совсем готовых красных башмаков, принеси их мне сюда.
Жена пошла и принесла башмаки.
– Вот тебе, птичка! – сказал башмачник. – Ну а теперь спой мне свою песенку.
Птичка слетела, взяла у него башмаки в левую лапку, потом опять взлетела на крышу и запела: