Яир Лапид – Двойная ловушка (страница 18)

Он спросил, кого я ищу, и я описал ему Патрисию. Судья поиграл четками из резных белых бусин.

– Я подошлю к тебе человечка.

– Он должен хорошо ориентироваться в городе.

– Не волнуйся. Он с тобой свяжется. Ты его знаешь.

Я не задавал вопросов. Судью ни о чем не спрашивают. Захочет – сам расскажет, не захочет – нет. На обратном пути я проехал по пустынным улицам Яффы. Сколько раз я бывал тут по ночам! Патрульная машина тихо скользит по асфальту, синие огни проблескового маячка отражаются в витринах. Локоть в наглаженной форменной рубашке выставлен наружу, и три сержантские полоски белеют в темноте.

Я привык обращать внимание на вещи, незаметные обычным водителям. Вот полуоткрытая дверь со взломанным замком. Симметричные царапины на окне, над которым кто-то поработал алмазным стеклорезом. Обнявшаяся парочка, стоящая перед болезненно тощим подростком, обменивает пачку купюр на маленький пакетик с белым смертоносным порошком. На одно тоскливое мгновение мне снова захотелось стать молодым полицейским, притаившимся на темной лестничной площадке с наручниками в одной руке и тяжелым фонарем в другой. Я со злостью вдавил педаль газа. Машина в знак протеста аж подпрыгнула, но потом все-таки увезла меня оттуда.

Когда я вернулся в квартиру сестры, было уже начало четвертого утра. Никто не ложился, все ждали меня. Не успел я открыть дверь, как Рели бросилась ко мне и почти обняла. За секунду до того, как коснуться меня, она остановилась, сделала шаг назад и серьезно взглянула на меня.

– Я за тебя волновалась, – сказала она. – Видимо, зря.

– Бывает.

– У тебя лицо порезано.

– Знаю. Упал в куст с колючками.

Сестрица хихикнула и поцеловала меня. Кравиц, как человек более практичный, протянул мне банку пива. Я выпил ее в три огромных глотка. И только потом сел.

– Что теперь? – спросил Кравиц.

– Ждем звонка.

– От кого?

– Понятия не имею.

– Это как?

– Я был с визитом у Судьи.

– Судья потребует платы.

– У тебя есть идеи лучше?

Он умолк. Рели с моей сестрой варили на кухне кофе. Когда они вернулись, Рони подсела к Кравицу и тот по-хозяйски ее обнял. Я невозмутимо за этим наблюдал.

– Я ушел от жены.

– И что сказал на это наш дядя, заместитель генерального инспектора?

– Мне процитировать?

Желательно.

– Он сказал: «Слушай, Кравиц, я, конечно, ей дядя, но никогда не понимал, как ты можешь ее выносить. Я всегда считал тебя одним из лучших офицеров полиции и всегда поддерживал. В этом нет ничего личного». Мило, правда?

– Очень мило. И что ты ответил?

– Я спросил, почему он называет меня одним из лучших, хотя каждый знает, что я – самый лучший.

– Мой дорогой свежеиспеченный шурин, ты – идиот.

Он уютненько пристроился под мышкой у моей сестры и, счастливо осклабившись, ответил:

– Сам знаю.

Честно говоря, он совершал ошибку. Они с Рони были слишком похожи. Моя сестра не станет терпеть его выходки – она ему свои продемонстрирует. С другой стороны, это была их жизнь, а я и в своей-то не особенно преуспел, так что не мне было давать им советы.

– Я сегодня встретил твоего жениха, – обратился я к Рели.

– Правда? Где?

– Посреди улицы. Он пытался за мной следить. Утверждал, что должен тебя увидеть, что любит тебя и жить без тебя не может.

От удивления она широко раскрыла глаза:

– Он же видел меня всего один раз! Вернее, два. Ему дали посмотреть на меня в автобусе перед тем как свататься.

Зазвонил телефон. Я прыгнул к нему, сдернув со стола некстати прицепившуюся скатерть, а вместе с ней чашки и блюдца. Кравиц пропел: «Нервы, здесь сдали нервы» на мотив «О соле мио», но я его проигнорировал и снял трубку.

– Слушаю.

– Здравствуй, господин бывший полицейский. Слышал, я тебе понадобился.

– Кто это?

– Не узнаешь?

– Нет.

Марокканский акцент усилился:

– Это Жаки, господин полицейский. Ты что, не помнишь? Чокнутый Жаки.

Я расплылся в улыбке. Чокнутый Жаки был приблизительно одного роста с Кравицем, а выглядел, говорил и вел себя именно так, как, по мнению пожилых дам, должны выглядеть, говорить и вести себя ужасные преступники-марокканцы. Даже не видя его, я точно знал, что и сейчас, посреди зимы, его рубаха распахнута на груди, открывая взорам толстенную золотую цепь, а в уголке рта у него зажата сигарета «Мальборо». На заднем плане я слышал магнитофон, орущий песни на арабском. Однажды ночью я допрашивал его по поводу взлома на площади Государства; мы оба знали, что магазин взломал он и что я никогда не смогу это доказать. Поэтому мы просто сидели и болтали. Вообще-то он был толковым парнем и мог бы обзавестись собственной квартирой, женой и прочими атрибутами представителя среднего класса, но ему это было и даром не нужно. Он стал преступником главным образом потому, что считал, что так интереснее жить. Под утро я его отпустил, хотя мог бы помариновать в изоляторе недельку-другую, благо, закон это позволял. Когда я снял с него наручники, он улыбнулся и заявил, что отныне будет называть меня не иначе, как «господин полицейский». Потом мы с ним иногда сидели в Яффе, пили кофе, ели жареную рыбу. Он никогда не воровал в моем районе. С тех пор как я ушел из полиции, мы с ним больше не встречались.

– Как дела, Жаки?

– Шикарно, просто шикарно! У меня тут одна блондинка, которая до сих пор не знала, что бог одарил марокканцев всем, что забрал между ног у ашкенази. Но я слышал, что господину бывшему полицейскому, величайшему из великих, понадобился ничтожный Жаки. – В его голосе зазвучали деловитые нотки. – Я еще не нашел женщину, которую ты ищешь, но я знаю, кто ее дилер, и знаю, что она не получала дозу уже десять-пятнадцать часов. Думаю, в данный момент она переживает серьезный стресс. Так что тебе стоит поторопиться.

– Где ты?

Он продиктовал мне адрес. Я записал. Кравиц у меня за спиной сказал Рели:

– Ты понятия не имеешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы обучить его грамоте. До сих пор, когда ему надо написать букву «гимель», он звонит мне и переспрашивает.

Я сложил записку и сунул себе во внутренний карман. Поймав взгляд Кравица, направленный на блокнот для заметок, я хмыкнул. Постепенно теряю профессионализм. Совсем забыл, что запись можно прочитать на следующей странице по следу, оставленному нажимом ручки. Я выдрал из блокнота несколько листков и порвал их в клочки.

– Недоверие, Джош. Нет ничего хуже недоверия.

Я был не в той ситуации, чтобы подыскивать остроумный ответ, и вместо этого серьезно сказал:

– Если со мной что-то случится, найди в Яффе Чокнутого Жаки. Но пока не увидишь мой труп, ничего не предпринимай, потому что это может быть ловушкой. На время, пока тебя здесь не будет, поставь у входа охранника и не забудь выдать ему оружие, потому что эти ребята по одному не ходят.

Женщины от моих слов оцепенели, а Кравиц, все еще улыбаясь, нехорошо прищурился:

– О’кей.

Рели догнала меня у лифта:

– Ты не должен делать все это ради меня.

– Ради тебя я не делаю и малой доли всего этого. Если бы дело было только в тебе, я бы просто вернул тебя в ешиву, к отцу, и забыл обо всем.

– Тогда что происходит?

– Оставайся здесь и носу из дома не показывай. Через день-два все устроится.

– Обещаешь?

– Нет.

Лифт приехал, и я, не прощаясь, шагнул в него. Мне показалось, что она пробормотала что-то вроде: «Будь осторожен», но я не уверен.