Ядвига Симанова – Восход памяти (страница 16)

– Не нуждаюсь! – в сердцах выпалила Марианна и, не глядя на Константина, направила коляску к выходу.

Злилась она не на него, она злилась на саму себя: на дорожки слез, что струились по щекам, на растекшуюся тушь, унижающую жалость, которую она сумела вызвать, на собственную несдержанность и глупость. У самых дверей гостиницы ее окликнул знакомый голос. Обернулась – Константин.

– Простите, я иногда веду себя как полный идиот, кретин, осел… Психолог, а общаться не умею. Простите дурака! – сказал он, обнажив ровные зубы в обезоруживающей улыбке, которую, однако, Марианне не суждено было лицезреть, потому что она не смела поднять глаза – растекшаяся тушь являла фатальную катастрофу. – Возьмите мою визитку! Позвоните, если захотите поговорить! Или просто так позвоните!

Марианна, не глядя, протянула руку, и плоская карточка легла на ладонь.

Одиноким поздним вечером и всю столь же одинокую ночь Марианна неустанно прокручивала в голове обстоятельства завязавшегося накануне знакомства с таким удачным началом и таким досадным завершением. И что она так завелась от, по существу, безобидного вопроса, как будто Константин был ей чем-то обязан или виноват в ее печальном положении? Подчеркнутая деликатность, проявляемая другими по отношению к ней, всегда раздражала. Константин же, напротив, вел себя так, как будто не замечал никакого недуга, никакой «особенности», как теперь принято говорить, подразумевая под этим все ту же ущербность. Подмена понятий не изменит смысла: ущербность всегда ущербностью и останется, как ее ни назови. Разве не того она сама и желала, чтобы с ней обращались не как с «особенной», ущербной, предупредительно деликатничая из боязни травмировать, ранить ее обостренные убогим положением чувства, а относились бы как к равной без страха задеть или обидеть? Почему она именно от Константина ожидала сочувствия и чуткости, проявления коих кем-то другим непременно бы взбесило ее? Ответа она не находила. Между тем, прокручивая в голове заданный им вопрос, она не переставала удивляться, почему ответила именно так. Если судить искренне, по совести, ответ предполагался совсем иным: нет, она не обманула, сказав, что хотела бы забыть об аварии, но разве с аварии начались ее несчастья? Авария – скорее их закономерный итог, а корень следует искать в самом начале. Пустой перрон, цыганка в пестром платке, брошенные ею точно плевком слова – вот что она в действительности хотела бы забыть, стереть, уничтожить, вот о чем следовало рассказать. Но признаться во встрече с цыганкой значило посвятить нового знакомого во все свои проблемы, раскрыть всю подноготную, обнажить душу перед первым встречным, и, как Марианна успела убедиться на собственном опыте, такая откровенность всегда отталкивает. Впрочем, памятуя о проклятье цыганки, неоднократно проявлявшем свою состоятельность и безупречное действие, сохрани она тайну или нет, с ногами или без, у нее с Константином все равно ничего бы не вышло. Получалось, что, открывшись Константину, она ничего не теряет. В худшем случае он отстранится, в лучшем – она приобретет в его лице неплохого советчика, а вероятно, и друга.

Скромно отпечатанные буквы на гладком белом картоне сообщали: «Константин Плотников. Психолог». Под надписью значился номер телефона. Марианна набрала на клавиатуре ноутбука его фамилию и имя, но искомых совпадений не обнаружилось – ни в соцсетях, ни в каких-либо интернет-сообществах о нем информации не нашлось. На том поиски прекратились. Марианна решила, что обязательно ему позвонит, но для звонка нужен был повод, который по прошествии времени наконец представился.

Марианна, вернувшись из поездки в загородную психлечебницу, где она имела примечательную беседу с пациентом 29-го отсека, тем же вечером набрала давно сохраненный в контактах телефона номер. Приятный мужской голос прервал длинные гудки, и она, стараясь подавить волнение, произнесла:

– Константин, это Марианна. Помните меня? Мне нужна ваша помощь.

Они встретились на следующий день в сквере Екатерининского парка, в полдень. Стояла чудная погода. Солнечные лучи пробивались сквозь паутину опадавшей листвы, сверкающими кристаллами переливаясь в лужах, напоминавших о прошедшем ночном дожде. Константин сидел на скамейке, подставив лицо серебристому осеннему солнцу. Он был одет в черную кожаную куртку поверх белой футболки и темно-синие джинсы. Очков на нем не было, что тут же бросилось в глаза Марианне, когда ее коляска, прокатив по свежевыложенной брусчатке, остановилась напротив скамейки. Константин приветливо улыбнулся девушке в красном вязаном кардигане, удивительно шедшем к ее светлым благородного оттенка волосам, небрежно накинутом на кремовый топ.

– Без очков вас не узнать, – сказала Марианна, вглядываясь в темно-карие глаза мужчины, слегка прищуренные под мерцающей сеткой солнечных лучей.

«Все-таки вылитый Киану Ривз», – подумала девушка, но на этот раз воображение рисовало другое кино – о хакере Нео, легендарном Избранном[5].

– Я в линзах, надеваю их, когда за рулем, – отвечал Константин, не подозревая о лестных сравнениях. – Рад, что вы позвонили.

С самого утра день был хорош, обещая хорошее продолжение. Ненавязчивый осенний ветерок уносил сомнения, страх вместе с напоминанием о неприятном моменте их первой встречи, будто сглаживая острые углы колкой памяти. Марианна и представить не могла, насколько легко ей будет открыться перед совершенно новым человеком, рассказать всю историю, начиная с роковой встречи шестнадцатилетней девчонки с безжалостной цыганкой у платформы станции «Выхино» до знакомства с поэтом-медиумом Ильей Седых, не забыв упомянуть и о лесной ведьме с ее прирученными воронами и несчастном случае, навсегда лишившим девушку возможности передвигаться самостоятельно.

Константин оказался безупречным слушателем, внимал рассказу Марианны вдумчиво, безэмоционально. После собеседники, не сговариваясь, перешли на «ты».

– Значит, ты непременно хочешь докопаться до сути и расшифровать слова медиума? И хочешь довести дело до конца, покровительствуя мальчику со странным именем, с которым, как ты считаешь, у вас одна на двоих душа?

– В общем и целом, да, – согласилась Марианна.

– Тогда скажи, только честно: ты в состоянии выслушать мое личное мнение на этот счет – спокойно, не осуждая, без обиняков?

– Смогу, – ответила Марианна, на деле напряженно приготовившись увидеть торжество материального мировоззрения ученого над навеянным эмоционально окрашенной историей мистическим ореолом.

– Я – атеист, – начал Константин, не оставляя надежд. – В проклятия ведьм, магию зеркал и иже с ними – медиумов я не верю. Но тем не менее я верю тебе.

– Как это возможно – и верить, и не верить? – недоумевала Марианна.

– Повторюсь: я верю тебе, верю всему, что ты рассказала. Я прекрасно знаю, как работает механизм человеческого восприятия. Я говорил, что изучаю память. И то, что я только что услышал, есть воспроизведение твоих воспоминаний. Воспроизведение уж точно не первое.

Марианна чуть не возразила, пребывая в совершенной уверенности, что ни единому человеку на земле она ничего подобного не озвучивала, но Константин не дал перебить себя, тут же внеся ясность:

– Сколько раз ты воскрешала все описанные тобой события в своем уме? Десятки, сотни раз – не меньше. Каждый следующий раз ты воссоздаешь в уме не само событие, а собственное воспоминание о нем, видоизмененное под влиянием эмоций, внешних и внутренних шаблонов восприятия, различных обстоятельств и перипетий. И каждый раз одно и то же событие перекраивается, меняясь настолько, что от его первоначального восприятия мало что остается. При этом мы с уверенностью принимаем сотни раз истасканный трафарет за непреложную истину.

– И как все это применимо к моей истории?

– Так же, как и к любой другой. Любая история – субъективное отношение рассказчика к его личным воспоминаниям о том или ином событии, а воспоминания, в свою очередь, лишь на ничтожно малую долю состоят из события, происходившего в действительности, по большей же части это коктейль из объектов информационного поля различных источников, как то: просмотренные фильмы, новостные передачи, Интернет – как без него! – сплетни подруг, в конце концов, и прочего, – изрядно сдобренный эмоциями и переживаниями. Такой коктейль я называю наносным фоном. Понять, что на самом деле имело место, можно, только избавившись от наносного фона, под пологом которого скрывается правда. Но поскольку в твоем случае полностью «приоткрыть полог» довольно затруднительно, мне остается лишь строить предположения насчет того, что произошло в действительности.

– И каковы они, твои предположения? – спросила Марианна наконец, позволив спутнику везти коляску, когда они прогуливались по устланным разноцветным шуршащим ковром дорожкам парка, провожаемые шепотом ветра, пролетающим под куполом ротонды меж ее белых колонн, напоминавшим о себе мельчайшей рябью в прозрачной воде декоративного пруда.

– Неприятная встреча с цыганкой-попрошайкой на перроне больной занозой застряла в твоей памяти, вызывая гнетущие, всячески отравляющие существование мысли. Пара ошибок юности (на самом деле с кем не бывает) явилась для тебя подтверждением якобы наведенной цыганкой порчи или, если угодно, проклятия. И главное – каждый эпизод воскрешения цыганки в памяти, уже подкрепленный доказательствами действия проклятия, становился для твоего разума все более фатальным, нерушимым, неизменной данностью. Ты сама убедила себя в фатальности происходящего, сама взрастила в себе веру, что искоренить сотворенное цыганкой зло способна лишь не менее сильная магия. На твоей вере и сыграла ушлая шарлатанка, хотя здесь я, признаться, не исключаю присутствие элементов гипноза, но никак не магии. Ее россказни о переселении клонированных душ посредством зеркал даже не собираюсь комментировать. Дальше все ясно: ты стояла одна на безлюдной трассе, села в первую попавшуюся машину. Прости… Дальше не хочу…