Wolf – Час пепельных крыльев (страница 6)

— Значит, соблазн.

— Значит, форма, не отягощённая жалостью.

Арден шагнул к ней.

— Жалость делает нас живыми.

— Нет, — ответило его отражение. — Жалость делает вас медленными. Малхеон выжил так долго не потому, что был жесток. А потому, что всегда резал раньше, чем успевал полюбить разрезаемое.

Эта фраза попала в цель слишком глубоко. Именно поэтому Арден не смог её сразу отвергнуть.

Фигура увидела это и приблизилась ещё.

— Он бросил тебя, — мягко сказала она. — Бросил не врага, не мятежника, не предателя. Тебя. И даже теперь ты думаешь не о том, как разорвать ему горло. Ты всё ещё ищешь в его словах оправдание. Всё ещё надеешься, что предательство было любовью, а не страхом.

Арден молчал.

— Отдай мне это, — продолжала фигура. — Отдай мне сомнение. Оно здесь всё равно сгниёт. Позволь мне стать тем, кто пойдёт вверх. Тогда ты выйдешь отсюда чистым, прямым, сильным.

— А что останется мне?

— То, что нужно для мести.

Арден смотрел на собственное искажённое лицо и чувствовал, как внутри него действительно начинает собираться страшная готовность согласиться. Не потому, что слова были красивы. Они были мерзки своей правотой. Любая боль ищет упрощения. Любое предательство рождает в человеке желание стать хуже себя, лишь бы больше не страдать. И Отлив знал это. Он не пытал огнём. Он предлагал избавление от сложности.

Арден медленно выпрямился.

— Ты лжёшь уже в самом слове «чистый», — сказал он.

Фигура чуть нахмурилась — его же привычным движением.

— Почему?

— Потому что месть без памяти — это не честь. Это только голод.

Впервые лицо напротив стало по-настоящему злым. Не страшным — знакомым. Той холодной, жёсткой злостью, которую Арден иногда видел в себе после долгих войн и всегда гнал прочь, потому что знал: стоит впустить её на один шаг дальше, и она начнёт распоряжаться уже не врагом, а им самим.

— Ты не выйдешь отсюда целым, — сказал двойник.

— Возможно.

— Ты распадёшься на пути.

— Возможно.

— Ты забудешь, зачем поднимался.

— Возможно.

Он сделал ещё шаг вперёд.

— Но вверх пойдёт не только та часть меня, которая умеет убивать.

Это было сказано негромко, и всё же площадка под ногами дрогнула сильнее прежнего. Фреска с часами пошла трещиной. Внизу серые существа разом подняли головы.

Двойник отступил на полшага. Потом усмехнулся.

— Тогда докажи это.

Он бросился без предупреждения.

Арден не успел бы выхватить меч — да меча и не было. Но тело сработало, как в сотнях прежних схваток: разворот корпуса, уход в сторону, жёсткий удар локтем туда, где у обычного человека были бы рёбра. Он попал — и ощутил под рукой не плоть, а что-то текучее и упругое, как натянутая кожа барабана, наполненная холодным дымом.

Двойник качнулся, но не упал. Ответный удар пришёл мгновенно. Кулак вошёл Ардену в грудь с такой силой, что он отлетел к колонне и едва не сорвался с края площадки. В глазах на миг потемнело.

Боль была настоящей.

Он поднялся слишком медленно, и двойник уже был рядом. Их следующая схватка оказалась мучительнее именно потому, что Арден знал каждое движение противника за мгновение до него — и всё равно не успевал. Тот дрался не как чужой, а как вычищенная до предела версия самого Ардена: без лишней мысли, без остаточной жалости к собственному телу, без привычки сберечь силу на потом. Каждый удар был направлен не на победу даже, а на устранение.

Они сцепились у самого края. Серые существа внизу не шелохнулись. Немая вода за их спинами оставалась неподвижной, будто ждала, кому из двоих достанется следующая глубина.

Двойник ударил его лбом в лицо. Арден почувствовал вкус крови. Ответил коленом в живот. Тот не отступил. Вместо этого схватил Ардена за затылок обеими руками и прижал к собственному лбу.

И в это мгновение Арден увидел.

Не глазами. Изнутри.

Он увидел, как эта отделившаяся часть действительно могла бы пойти вверх вместо него. Увидел города Энмара, лежащие у её ног. Увидел братьев, умерщвлённых без малейшего колебания. Увидел Малхеона, поверженного. Увидел и дальше — мир после мести, прямой, ясный, избавленный от неопределённости. Мир, где нет лжи, потому что всё сложное вырезано. Мир, где не нужно выбирать, потому что решение всегда одно: сильное пожирает слабое, определённое стирает двусмысленное, воля побеждает сострадание. В таком мире было бы меньше муки. Но и меньше человека.

Арден взревел — хрипло, срывая горло, не от ярости, а от отвращения.

Он рванулся назад, разрывая сцепление, и одновременно, почти не думая, ударил двойника не кулаком, а раскрытой ладонью в грудь — туда, где видел раньше мерцающий тёмный сгусток.

Ладонь прошла сквозь оболочку.

Мир на миг сделался ледяным.

Арден сжал пальцы.

Внутри двойника что-то треснуло.

Тот застыл. Его лицо — лицо Ардена — исказилось не болью, а изумлением, словно он не верил, что его можно коснуться именно так. По поверхности тела побежали трещины света, похожие на те серые прожилки, что дрожали в небе Отлива. Двойник отступил, пошатнулся, а потом начал распадаться не вниз, а в стороны, как пепел, поднятый невидимым ветром.

— Ты всё равно возьмёшь меня с собой, — прошептал он, уже теряя черты. — Только позже.

И исчез.

Площадка под Арденом треснула.

Он едва успел отскочить, когда центральная часть пола ушла вниз без звука. Колонны накренились. Обломок потолка с фреской раскололся пополам. Внизу серые существа внезапно пришли в движение, но не к нему — прочь, к воде, будто само разрушение этого фрагмента было для них сигналом отступать.

Арден прыгнул к лестнице.

Первая ступень под ногой осыпалась. Вторая выдержала. Третья снова треснула. Он бежал вниз, почти скользя, хватаясь рукой за воздух там, где когда-то держался бы за перила. За спиной рушился висящий зал. Без грохота, без камнепада, без обычной для разрушения ярости — просто медленно переставал помнить, что он архитектура.

Внизу, у самого берега, он остановился только тогда, когда площадка над ним окончательно исчезла в серой глубине.

Дышать было трудно. Не из-за усталости — от странного чувства, что каждый вдох надо теперь отвоёвывать заново у места, которое не любит живых функций. Он опёрся руками о колени и опустил голову.

Тогда вода перед ним дрогнула.

На этот раз — совсем иначе.

Её поверхность не распахнулась, не вспучилась. В ней просто проступило отражение. Чёткое, спокойное, как в настоящем зеркале. Арден увидел себя: окровавленное лицо, распущенные тёмные волосы, обрывки доспеха, бледную кожу, измазанную серым пеплом, и за спиной — рваные следы от утраченных крыльев.

Но отражение не повторяло его движения.

Арден замер.

И отражение медленно подняло голову.

Не его движением. Само.

Оно смотрело прямо на него из глубины воды. Лицо было его. Но глаза — нет. Слишком спокойные. Слишком древние. В них не было ни свежей боли падения, ни ошеломления, ни злости. Только знание, похожее на усталость моря.

Арден сделал шаг назад.

Отражение улыбнулось.