Wolf – Час пепельных крыльев (страница 8)

Арден резко отвернулся и пошёл быстрее.

Зеркальные полосы множились. В каждой он успевал ловить не столько свой облик, сколько варианты его возможного продолжения. В одной он был совершенно сед. В другой — без глаз. В третьей — с четырьмя развёрнутыми пепельными крыльями, похожими на обугленные паруса. В четвёртой у него не было лица, только гладкая, белая плоскость, отражающая свет молочных жил. Он не задерживал взгляд ни на одной, но каждая успевала уколоть его тем коротким, бессловесным страхом, какой приходит не от чужой угрозы, а от узнавания допустимого.

Наконец проход вывел в зал.

Арден замер на пороге.

Это была не пещера, не храм и не обычная подземная камера. Скорее, колоссальный внутренний колодец, вокруг которого по спирали вверх шли мосты и лестницы. Если бы он мог назвать масштаб увиденного земной мерой, то сказал бы, что внутри этой вертикальной пустоты легко поместилась бы одна из малых крепостей западной окраины. Но дело было не в размере. Дело было в самой конструкции.

Стен зала почти не существовало. Вместо них поднимались ярусы арок, галерей, мостов и переходов, пересекавших пространство на разных высотах. Одни были каменные. Другие — костяные. Третьи — из того прозрачного, похожего на остывшую воду материала, который светился собственным мертвенным блеском. Всё это спиралью уходило вверх, туда, где серела такая же бездонная глубина, как снаружи, но уже пронизанная редкими струями бледного дождя.

Дождь здесь шёл снизу вверх.

Тонкие, почти невидимые нити воды поднимались из центра колодца к потолочной пустоте, не капая, не распадаясь, а возвращаясь, как если бы где-то наверху их ждали.

В середине зала висел колокол.

Он был огромен, почерневший, иссечённый, треснувший с одного бока до самого венца. Он не касался ни пола, ни свода; держался на десятках цепей, уходивших в разные стороны к аркам и лестницам. Язык его отсутствовал. Но Арден, едва взглянув, понял: именно этот колокол ударил там, у берега. Не физически, не металлом о металл — иначе. Так бьёт память по существу, которое наконец совпало с одним из старых условий.

У подножия ближайшей лестницы стояло что-то вроде невысокого постамента. На нём лежал предмет, тёмный и узкий. Арден подошёл ближе.

Это был клинок.

Вернее, половина клинка. Длинный, некогда прекрасно выкованный меч был сломан на треть от основания. Рукоять отсутствовала. Оставалась только стальная часть, обмотанная у обломка высохшими полосами ткани, когда-то бывшей, возможно, ремнём или бинтом. По поверхности шли тонкие письмена древнего языка, едва видимые под налётом времени.

Арден взял оружие в руку.

Сталь отозвалась лёгкой дрожью. Не чудом, не вспышкой силы — просто признанием формы. Он сжал обломок крепче. Даже изуродованный меч лучше пустой ладони.

Тогда он заметил ещё одну вещь.

На ткани, обмотанной у основания, был выцветший знак Трона: семь расходящихся линий и круг между ними — символ Семи Остриев. Значит, клинок попал сюда не из безымянной старины. Его принёс кто-то из тех, кто знал знаки власти Энмара. Возможно, кто-то из его же породы. Возможно, один из неудавшихся.

Арден не позволил себе задержаться на этой мысли.

Он поднялся на первую лестницу.

Спиральный путь наверх оказался куда длиннее, чем можно было судить снизу. Мосты уводили его то вокруг центра, то сквозь арочные прорези к другим лестницам, то над самой бездной колодца, где снизу вверх шёл бесшумный дождь. Несколько раз Арден видел в отдалении фигуры — то высокие и сгорбленные, то маленькие, почти детские, — стоящие на других ярусах и неподвижно смотрящие на него. Стоило повернуть голову прямо, как они исчезали или сливались с архитектурой. Ни одна не приближалась. Ни одна не звала.

Выше воздух, если это можно было назвать воздухом, начинал меняться. Он становился реже, суше, в нём появлялся привкус каменной пыли и чего-то ещё — резкого, тонкого, почти невыносимого после сырой тишины Отлива.

Запаха времени.

Этого запаха не бывает в живом мире как отдельного ощущения. Там его прячут под собой дерево, ткань, металл, вода, масло, человек. Но если снять с вещей их нынешнюю плоть, остаётся именно он: вкус истирания, крошения, долгого пребывания без свидетеля.

Арден остановился на одном из верхних мостов и поднял голову.

Там, высоко над ним, наконец проступило то, чего он не видел с момента падения: щель настоящего света.

Она была узкая, далеко не достаточная, чтобы озарить весь зал, но в ней уже не было нижнеотливной серой немоты. Сквозь трещину в верхней кладке лился тусклый, холодный, дневной свет мира.

Он всё-таки выходил наверх.

Мысль должна была принести облегчение. Вместо этого к нему пришло странное, почти стыдное колебание. Всё, что держало его целым в Отливе, — ненависть, инерция воина, отвращение к распаду — было направлено к возвращению как к простой цели. Теперь, увидев щель света, он впервые по-настоящему ощутил цену этого возвращения. Вниз его бросили при всем городе. Наверх он поднимался уже не тем, кто падал.

Он коснулся спины.

Под рваной тканью и ссохшейся кровью по-прежнему жили пепельные каркасы. Не раскрываясь, не шевелясь, но уже настолько явственно, что отрицать их было бессмысленно.

Арден сжал обломок меча крепче и пошёл дальше.

Последние ярусы были повреждены сильнее нижних. Некоторые мосты обрывались в пустоту; приходилось перепрыгивать проломы. Одна лестница целиком осыпалась, и он был вынужден идти по узкому ребру арки, над центром колодца, где снизу вверх тянулись водяные нити. Когда он оказался прямо над колоколом, его тёмная поверхность внезапно дрогнула. По трещине пробежал слабый свет.

Арден замер.

Колокол не ударил. Но внутри него — там, где должен был висеть язык, — на краткий миг возникло отражение. Не на металле, а как в глубине чёрной воды.

Малхеон.

Не весь. Только лицо, наклонённое чуть вбок, будто вслушивающееся в невидимую даль. Глаза были закрыты.

Арден стоял неподвижно, и за один удар сердца в нём успело подняться всё сразу: желание разбить колокол, страх перед чудом, гнев, жалость, отвращение к собственной жалости.

Отражение открыло глаза.

И исчезло.

Арден не понял, было ли это памятью места, наваждением, ответом колодца или признаком того, что их связь с Малхеоном не разорвана даже бездной. Но одно стало ясно: Отлив не просто выпустил его. Он сохранил и протянул какую-то нить дальше, наверх.

Последний пролом вывел к узкому шахтному ходу. Камень здесь уже был обычнее, суше, с теми знакомыми примесями соли и пыли, какие даёт только Твердь. На стенах шли сколы от инструментов. Значит, этот путь когда-то знали и строили с поверхности, а не только снизу.

Арден вошёл в шахту.

Подъём сделался круче. Приходилось хвататься свободной рукой за выступы. Несколько раз он срывался и обдирал ладонь о камень. Кровь была тёмная, почти чёрная и слишком густая. Он смотрел на неё с мрачным вниманием, словно это был не след раны, а письменный знак о новом законе его плоти.

Наконец впереди появился настоящий выход — овальный проём, затянутый корнями, сухими и ломкими от старости. Сквозь них лился свет. Не яркий. Поздний. Холодный. Настоящий.

Арден раздвинул корни плечом и вышел.

Небо оказалось ниже, чем он помнил.

Разумеется, это было лишь первое ощущение существа, долго шедшего в глубине. И всё же оно было настолько сильным, что Арден остановился и долго не мог сделать второго шага. Над ним висело не торжественное, высокое небо Сай-Ларена, натянутое между шпилями и мостами, а тяжёлая, белёсая пустота позднего дня, затянутая рваными облаками. Свет лился в неё без золота. Воздух был сухой, холодный, пах камнем, мёртвой травой и далёким пеплом.

Он стоял на дне высохшего русла.

Когда-то здесь текла река — широкая, судя по расстоянию между берегами, и, возможно, священная, потому что вдоль обоих скатов поднимались ряды полуразрушенных колоннад, ведущих к храмам, сторожевым площадкам и террасам памяти. Но теперь от воды остались только спекшиеся слои серой соли, глубокие трещины в земле и редкие лужи, затянутые тёмной плёнкой. По руслу тянулись обломки лодок, окаменевшие водоросли и кости рыб, таких больших, что их хребты походили на опрокинутые лестницы.

По левому берегу, на высоком уступе, стоял город.

Нет, не город в живом смысле. Его труп.

Белые когда-то стены почернели и местами обрушились. Большие арки, смотревшие к руслу, висели без мостов. Башни с выбитыми верхами торчали, как зубы в разбитой челюсти. На самом гребне холма темнела круглая храмовая ротонда, лишённая купола; в центре её зиял пролом, и сквозь него было видно небо.

Арден медленно огляделся.

Он не знал этого места.

И всё же знал его род: архитектура была энмарская, древняя, из тех времён, когда даже второстепенные города строили так, будто каждый предназначен для переживания веков. Значит, он вышел не под Сай-Лареном. Или же мир наверху перестроился так сильно, что неузнаваемость стала общим законом.

Он сделал несколько шагов по высохшему дну реки. Под ногой хрустнула соляная корка. Звук показался ему почти непристойно громким после нижнеотливной тишины.

На третьем шаге он заметил тень.

Не свою.

На противоположном берегу, среди сломанных колонн, стояли трое людей.

Они были далеко, но не настолько, чтобы не различить общих очертаний: двое в длинных дорожных плащах, один — ниже, с копьём или посохом. Они увидели его почти одновременно. Один из плащей дёрнулся, словно человек отшатнулся. Второй поднял руку и ткнул в его сторону. До Ардена долетел слабый крик.