Wolf – Час пепельных крыльев (страница 9)

Он сделал ещё шаг вперёд.

Трое бросились бежать.

Не отступать осторожно, не прятаться, не окликать — именно бежать, так, как бегут от бедствия, которому уже дали имя заранее. Их плащи мелькнули между колоннами, потом исчезли за изломом склона.

Арден долго смотрел им вслед.

Он не ожидал приветствия, но в этом бегстве было что-то большее, чем естественный страх перед изуродованным незнакомцем, вышедшим из разлома в высохшем русле. Они узнали не его лицо — лица на таком расстоянии не различить. Они узнали знак беды. Возможно, силуэт. Возможно, рваные следы крыльев. Возможно, само то, откуда он вышел.

Значит, мир наверху научился бояться не только случайных чудовищ.

Значит, память о подобных ему жила.

Он поднялся по склону к городу.

Подъём дался тяжелее, чем должен был. Не потому, что сил не было — сила в теле сохранилась, хотя стала иной, рваной, словно мышцам приходилось заново соглашаться на каждое усилие. Тяжелее было другое: земля наверху сопротивлялась его шагу почти физически, как сопротивляется ране слишком раннее касание воздуха. Порой у Ардена появлялось ощущение, будто русло, соль, разрушенные колонны и мёртвая трава видят в нём не возвращение, а нарушение.

Когда он добрался до первого уступа, перед ним открылся ряд каменных столбов с табличками. Почти все были разбиты. На одной, уцелевшей лучше других, ещё можно было разобрать надпись. Буквы были вытянутые, резче прежнего энмарского письма, с поздними упрощениями формы.

Арден медленно прочёл:

РЕКА СЕМЕРИ

ПЕРЕКРЫТА В ГОД ПЕПЕЛЬНОГО ПОТОПА

ПО УКАЗУ ОСИ, В ДВАСТИ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЫЙ ГОД ПОСЛЕ НИЗВЕРЖЕНИЯ ИЗМЕННИКА АРДЕНА

Он не сразу понял число.

Потом перечёл снова.

Двести семьдесят пятый год.

Низвержения изменника Ардена.

Некоторое время он просто стоял, не двигаясь. Слова перестали быть только содержанием. Они стали веществом, входящим под кожу.

Двести семьдесят пять лет.

Не неделя. Не одно царствование. Не срок, за который сменяется поколение людей и осыпается один мост. Почти три века. Достаточно, чтобы ребёнок, слышавший о нём в колыбели, стал прахом, а правнуки этого праха получили ту же историю уже как непреложную часть мира. Достаточно, чтобы имя превратилось в дату. Достаточно, чтобы ложь стала календарём.

Он поднял взгляд к городу.

Ветер — первый настоящий ветер после Отлива — прошёл по пустым улицам и пронёс мимо него сухую пыль. Она коснулась лица, вошла в волосы, осела на губах. Простое, земное прикосновение почти оглушило его.

Двести семьдесят пять лет.

Он медленно продолжил путь.

Город оказался ещё мертвее, чем виделся снизу. На главной улице между колоннад лежали разбитые чаши для ритуальной воды, давно пустые. Двери домов или сорваны, или сгнили. На стенах — следы огня и поздних закрашиваний, поверх которых время вывело свои новые трещины. В некоторых окнах сохранились тканевые занавеси, затвердевшие от пыли, как высохшая кожа. Несколько раз Арден видел скелеты — не людей, а мелких животных, застрявших в проёмах, как в ловушках ушедшей эпохи.

Но главное было не в разрушении.

Разрушение всегда несёт хотя бы тень причины: война, пожар, мор, землетрясение. Здесь же лежала иная печать — печать медленного оставления. Город не был просто взят и сожжён. Его сперва продолжали использовать, затем урезали, затем забывали по частям, пока, наконец, не остались только жесты прежней жизни. Это чувствовалось в наспех заложенных проходах, в переносных стенах, вставленных внутрь старых залов, в следах поздних печей прямо на храмовых плитах, в выломанных мраморных ступенях, заменённых грубым камнем. Люди здесь не умерли сразу. Они жили хуже, беднее, ниже замысла — и лишь потом ушли.

У подножия ротонды Арден нашёл первую целую дверь.

Она вела в храм памяти.

Он узнал это не по надписи — та обвалилась вместе с фасадом, — а по устройству входа: две чаши по бокам для ритуальной воды, семь узких окон под сводом, центральный порог, в который вделаны полосы зеркального камня. Когда-то сюда приносили имена умерших, чтобы память о них была закреплена в одном из кругов города. Теперь одна чаша лежала на боку, другая была полна пыли. Зеркальные полосы потемнели.

Арден вошёл.

Внутри пахло сухим камнем и старой гарью. Свет падал сверху, через пролом в куполе. Под ним поднимался центральный постамент, на котором когда-то, очевидно, стояла статуя. Сейчас статуя была повалена и разбита на несколько крупных частей.

Арден подошёл ближе.

У разбитого изваяния сохранился торс, часть головы и одно крыло. Вернее, след крыла: узорчатая поверхность, вырезанная под перья. Лицо было намеренно сколото ударами молота, но не до конца. Этого остатка хватило, чтобы Арден узнал собственные черты.

Он долго смотрел.

Статуя изображала его — молодого, ещё без той сухой жёсткости во взгляде, которая приходит с сотнями решений. Одно колено чуть согнуто, голова поднята, рука вытянута, как у тех изваяний, которыми в старину обозначали защитников границ. На груди — знак Первого Острия.

Но самое важное было на постаменте.

Надпись сохранилась частично. Верхний, древний слой ещё можно было прочесть:

АРДЕН КАЙР

ПЕРВОЕ ОСТРИЕ

СТРАЖ ЗАПАДНЫХ РАЗЛОМОВ

Ниже, более грубо, позднее и глубже, были высечены новые строки:

ИМЯ ИЗЪЯТО

ОБЛИК ЛЖИВ

ПУСТЬ ПАМЯТЬ СЛУЖИТ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕМ

Арден опустился на корточки у постамента.

Клинок в его руке отяжелел.

Вот оно, подумал он не словами, а тем мрачным внутренним знанием, которое приходит после удара: не только живых научили его ненавидеть. Камню тоже было приказано исправить память. Его не просто бросили в бездну. Его изъяли из смысла мира и оставили лишь как пример допустимого презрения.

Он провёл пальцами по старой надписи, по собственному имени.

Камень был холоден.

Когда-то здесь, возможно, возжигали масло в его честь. Возможно, сюда приводили детей смотреть на лицо того, кто удержал запад. Теперь этим же детям, через века и поколения, рассказывали, что перед ними облик лжи.

Гнев не пришёл сразу.

Пришло истощающее, тяжёлое чувство пустоты. Словно и его ярость, готовая подняться, должна была сперва пройти сквозь толщу веков, чтобы догнать момент причинённого оскорбления.

Он поднялся и обошёл постамент.

За ним, в апсиде, сохранились фрагменты росписи. Когда-то на ней были изображены Семеро Остриев Трона. Теперь шесть фигур ещё угадывались, хотя краска почти сошла, а место седьмой было закрашено тёмным кругом. Поверх круга кто-то позднее вывел знак цепи.

Шесть братьев. И пустота вместо него.

Арден медленно поднял лицо к пролому в куполе.

Через него было видно небо — всё такое же холодное, выцветшее, без высоты. Над краем пролома кружили две птицы. Он смотрел на них, пока не понял, что это не птицы, а куски чёрной ткани, сорванные ветром с верхних балок.

Он опустил голову.

В тишине храма вдруг послышалось другое дыхание.

Арден резко обернулся.

У входа стояла женщина.

Вернее, старуха — сухая, маленькая, согбенная, в плаще из грубой серой шерсти. В одной руке она держала связку длинных свечей, в другой — железный крюк для подтягивания их к высоким лампам. На лице — не страх, а выражение, в котором вера и ужас давно научились жить вместе. Она не убегала. Возможно, уже не могла бежать быстро. Возможно, возраст лишил её привычки отступать.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений.