Wolf – Час пепельных крыльев (страница 15)

Чем ближе он подходил к городу, тем страннее становилась местность.

Сначала появились ямы — круглые, почти правильные, будто огромные существа втыкали сюда когти и вырывали землю целыми чашами. Потом среди камней стали попадаться кости крупного зверя, но не обглоданные, а расколотые вдоль, словно кто-то искал в них не мясо, а скрытый рисунок. У одной древней сторожевой арки Арден нашёл следы когтей на камне. Не от обычного зверя. От чего-то тяжёлого и очень сильного, что привыкло не обходить преграду, а проверять её на прочность каждым проходом.

Он шёл молча, всё время прислушиваясь.

Иногда ветер приносил далёкий звон металла — не колоколов, а мостовых цепей, трущихся о крепления. Иногда где-то очень высоко перекликались птицы, редкие и хриплые, как если бы сами высоты отучили их от нормального крика. Но чаще стояла тишина. Не мёртвая. Настороженная.

К вечеру он достиг первых окраин города.

Когда-то здесь, вероятно, начинались жилые кварталы для мастеров, стражи и речных работников. Теперь улицы были завалены камнем, двери сорваны, а крыши домов продавлены тяжестью времени. По обочинам торчали столбы с остатками канатов. Водосборные цистерны пустовали, на их дне лежал один лишь серый песок. Арден проходил между развалинами, и чувство заброшенности здесь было иным, чем в речном городе. Там осталось медленное угасание, след поздней, униженной жизни. Здесь же всё казалось выметенным одним долгим исходом. Люди будто ушли отсюда не из бедности, а из согласованного ужаса.

Он поднялся по длинной улице к первому мосту.

И остановился.

Даже пустой, город сохранял величие, с которым нельзя было говорить вполголоса.

Разлом, через который он был переброшен, уходил вниз на такую глубину, что дно терялось в бледной серости. По обеим его сторонам поднимались кварталы, башни, лестницы и ротонды, соединённые множеством переходов. Одни мосты были широкими, рассчитанными на повозки и шествия. Другие — узкими, почти невесомыми, с решётчатым настилом и цепями вместо перил. Несколько шли дугой один над другим, так что под вечерним небом всё это напоминало внутренность гигантского музыкального инструмента, на струнах которого давно никто не играл.

Некоторые башни были сплошь покрыты тёмными пятнами, как от вековой сырости. На других белели обнажённые кости кладки. Внизу, далеко, между скалами тянулся остаток моста совсем древнего строя — такой старый, что нынешний город, вероятно, уже достраивался вокруг него. На одной стороне разлома висела огромная цепь, уходившая ни к чему, как оборванный нерв.

Арден двинулся вперёд.

Первый мост стонал под ветром, но держал. На середине он остановился и посмотрел вниз. Из глубины поднимался холод. Не сырой, как у воды, а сухой, каменный. И всё же где-то очень глубоко слышалось едва различимое движение, будто внизу шёл невидимый поток или кто-то дышал в самом основании разлома.

На той стороне мост выводил к площади, окружённой арками и пустыми торговыми лоджиями. Там валялись остатки клетей, ящиков, разбитых носилок. В центре площади стоял колодец, давно сухой, но обложенный плитами с ритуальной резьбой: маски, цепи, перья, капли воды. Поодаль виднелась лестница, уводившая к следующему ярусу мостов.

Город смотрел на него пустыми окнами.

Арден пошёл выше.

Чем глубже он входил, тем отчётливее чувствовал: пустота здесь не чистая. Кто-то бывал в этих кварталах. Не люди — по крайней мере, не люди постоянно. В одном проходе на камне темнел свежий след крови, размазанный широкой полосой. В другом на стене было вытерто место, о которое долго тёрся крупный бок или плечо. На верхней террасе он нашёл груду высохших костей: не беспорядочную, а сложенную в некое подобие гнезда или знака. Некоторые были человеческими. Некоторые — звериными. Несколько длинных белых перьев торчали из промежутков между ними.

Арден присел и взял одно.

Перо было не птицы. Слишком жёсткое у основания, слишком широкое, с едва заметным тёмным отливом по краю. Когда-то он видел много таких — в залах Трона, на тренировочных дворах, в ритуальных купелях после больших походов.

Это было перо ориата.

Старое. Потускневшее. Но не настолько древнее, чтобы пролежать здесь все двести семьдесят шесть лет.

Он медленно выпрямился.

Вечер опускался быстро. Небо стало сизым, с длинными разрезами облаков. Ветер усилился. Мосты застонали громче, и город ответил им таким множеством сухих, тонких звуков, что казалось, будто пустые башни пытаются вспомнить музыку своей прежней жизни.

Арден поднялся к одной из верхних галерей. Отсюда открывался вид сразу на несколько уровней мостов и пустых улиц. Если бы кто-то двигался внизу, отсюда его было бы легче заметить. Он прислонился плечом к камню и стал ждать.

В таких местах ждать надо не как человек, уставший с дороги, а как охотник, знающий, что сам уже давно замечен.

Сумерки сгустились.

На противоположной стороне разлома, в высоком окне башни, вдруг вспыхнул слабый свет. Не огонь. Слишком ровный. Скорее, бледное отражение в Отзвуке или светящаяся пленка на старом стекле. Арден всмотрелся — и свет погас.

Он не шевельнулся.

Через некоторое время снизу, с одного из нижних мостов, донёсся звук.

Шаг.

Тяжёлый. Очень тяжёлый. Не человеческий.

Потом второй.

Арден медленно перенёс вес тела так, чтобы меч был свободнее. Обломок в руке казался жалким оружием против того, что могло оставить такие следы, такие кости и такое перо. Но привычка к бою не меряется совершенством клинка.

Звук стих.

Минута прошла. Может быть, две. Ветер кидал в разлом пыль и сухие клочья травы.

Потом, уже ближе, раздалось дыхание.

Арден узнал его раньше разума.

Он не слышал этого звука столетиями — и всё же узнал сразу, тем древним местом памяти, которое переживает и переписывание хроник, и падение в бездну. Так дышал когда-то Дравар после долгого бега по западным уступам: глубоко, тяжело, чуть с присвистом на выдохе, словно в груди у него всегда было слишком много силы для обычного объёма тела. Тогда это дыхание означало усталость товарища, брата по оружию, огромного и молчаливого, чья верность никогда не требовала слов.

Теперь в нём было другое.

Голод.

Нечеловеческий. Тёмный. Старый.

Арден оттолкнулся от стены и шагнул к краю галереи.

Ниже, на мосту двумя ярусами под ним, в сумерках двигалась фигура.

Сначала — просто большая тень. Потом, когда облако отошло от бледного неба, обрисовался силуэт: слишком широкий в плечах даже для ориата, слишком низко наклонённый к земле, как будто существо уже не вполне доверяло вертикали. Длинные руки касались цепных перил. На спине горбились какие-то выступы — может быть, остатки крыльев, может быть, костяные наросты. Голова была опущена.

Фигура остановилась.

Медленно подняла лицо к темноте, где стоял Арден.

И разлом между башнями заполнило тяжёлое, звериное дыхание брата, которого он когда-то знал.

Арден не сразу ответил движением.

Он стоял неподвижно, глядя вниз, и в этом оцепенении не было ни робости, ни слабости. Бывают мгновения, когда человек узнаёт не только лицо или голос, но саму форму присутствия другого существа в мире. Узнаёт не разумом — разум всегда опаздывает, — а тем древним внутренним органом, который помнит походку друга по звуку камня, его молчание по весу воздуха, его гнев по тому, как рядом внезапно становится теснее жить. Именно это сейчас и произошло.

Тень на мосту подняла голову выше.

Лицо её всё ещё тонуло в сумерках, но белёсые отсветы позднего неба уже ложились на скулы, на мощный лоб, на вытянутую линию челюсти. На миг Арден увидел внизу не чудовище, а то, чем это существо было когда-то: громадного, молчаливого ориата, всегда державшегося чуть в стороне от пышности Трона, предпочитавшего дозоры, пустоши, западные перевалы и долгую охоту бесконечным церемониям при дворе. Дравар никогда не любил высоту ради высоты. Его стихией была граница — место, где ещё надо удерживать форму мира силой мышц, глаз и терпения.

Потом существо шагнуло вперёд, и остаток сходства треснул.

Оно двигалось не как человек и не как прежний ориат. Каждое движение в нём казалось одновременно слишком тяжёлым и слишком мягким, как если бы огромная масса тела давно научилась течь по камню с хищной осторожностью. Плечи выросли шире прежнего. Спина пошла костяными буграми, над которыми, как чёрные обломки сломанных мачт, торчали остатки крыльев. Не перья уже — жёсткие, рваные, частично обнажённые кости, между которыми местами тянулась тёмная перепонка, похожая на иссохшую шкуру. Руки удлинились, пальцы заканчивались не когтями, а чем-то промежуточным между когтем и костяным крюком. На шее, там, где у прежнего Дравара всегда выступала толстая, крепкая жилa, теперь под кожей ходило что-то, словно второй пульс или маленькое, голодное существо, ищущее выход.

Но самым страшным были глаза.

Они не светились. Не наливались мистическим огнём, как любят сказки о чудовищах. Они просто сохранились слишком человеческими среди всего остального. Тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлым, мучительным вниманием зверя, который ещё помнит, что когда-то был способен на братство.

Дравар стоял на нижнем мосту и смотрел вверх.

Арден понял: его не выслеживали по случайности. Дыхание, следы, перья, кости — всё это было не только знаком владения, но и способом вести к встрече. Дравар знал о его присутствии с той минуты, как он вошёл в город. Возможно, ещё раньше — с той минуты, как сам мир вздрогнул от возвращения того, кого считал мёртвым.