Wise Owl – Шёлковые оковы. Наследник Манфреди (страница 5)

И вот он.

Яман-старший. Но не отец, которого она помнила – громогласного, с живыми глазами и седыми, зачёсанными назад волосами. Перед ней стоял старик. Его плечи ссутулились, лицо было изборождено новыми, глубокими морщинами. Волосы поседели полностью и висели неухоженными прядями. Он выглядел на двадцать лет старше. Но хуже всего были глаза. В них не было ни удивления, ни радости, ни даже гнева. Только усталая, выжженная дотла горечь и ледяное презрение.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было узнавания. Было лишь отвращение к призраку.

– Отец… – выдохнула Айлин, и это слово застряло у неё в горле.

– Моя дочь, – произнёс он тихо, хрипло, и каждый звук падал, как камень, – умерла. Она умерла в тот день, когда позволила тому итальянскому чудовищу похитить себя. Когда предпочла его объятия чести семьи.

– Нет, папа, это я! Я жива! Он меня держал, он лгал, я не могла… – её голос сорвался, по лицу потекли слёзы.

– Молчи! – его рука резко взметнулась, не для удара, а чтобы отсечь её слова. – Ты – не моя дочь. Ты – его тень. Пятно позора, которое он оставил на моём имени. Ты – его грех, ходящий по земле. У меня нет дочери.

Он говорил это не крича, а с какой-то страшной, обречённой убеждённостью, как будто зачитывал давно выученный наизусть приговор.

– Ты даже не спросишь, как я выжила? Что со мной было? – прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Мне не интересны подробности его игр, – отрезал он. Его глаза, наконец, пробежались по её лицу, по простой одежде, и в них вспыхнуло что-то похожее на острую, личную ненависть. – Ты пришла сюда, чтобы что? Искать помощи? Утешения? Ты отняла у меня сына. Ты знала, что Кемаль попал в тюрьму сразу после твоего отъезда в Италию? Ты принесла в этот дом только позор. Уходи.

Он сделал шаг назад, чтобы захлопнуть дверь.

– Я беременна, – выпалила Айлин в отчаянии, последний козырь, последняя надежда на проблеск человечности.

Яман-старший замер. На его лице что-то дрогнуло. Но не мягкость. Ужас. Чистый, неприкрытый ужас.

– Его отродье, – прошипел он. – Значит, цепь позора будет длиться. Нет. Нет.

Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде теперь была железная решимость.

– Вот что я скажу тебе, женщина, называющая себя моей дочерью. Уходи. Исчезни. И если я увижу твоё лицо, услышу о тебе хоть слово снова… я подниму трубку. Я позвоню ему. Винченцо Манфреди. И я скажу ему, где ты. Потому что лучше отдать тебя обратно в ад, чем позволить этому проклятию коснуться моего порога снова. Поняла? Это мой последний дар тебе – предупреждение.

Дверь захлопнулась перед её носом с глухим, окончательным стуком.

Айлин стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Его слова висели в воздухе, вонзаясь в неё острее любого ножа. «Позвоню ему… скажу, где ты».

Это было не просто отвержение. Это был смертный приговор, вынесенный последним родным человеком. Он предпочёл бы видеть её в руках того, кто её сломал, чем признать живой.

Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди. Она развернулась и побежала. Бежала прочь от этого дома, от этого прошлого, по тёмным улицам, пока в лёгких не стало жечь, а слёзы не смешались с холодным ночным дождём, который снова начал накрапывать. Теперь она была абсолютно и окончательно одна. Отвергнутая миром живых и миром мёртвых. У неё не было даже имени. Только ребёнок внутри, ставший и причиной её отвержения, и единственной причиной не упасть на землю и не сдаться прямо сейчас. Она бежала в ночь, в своё убогое убежище, неся в себе страшную истину: для тех, кого она любила, она действительно была лучше мертвеца.

Подход к её убогому жилищу – узкому проходу между двумя старыми домами – всегда вызывал у неё тревогу. Но сейчас эта тревога взметнулась до паники. У самого входа в её подъезд, в луже грязного света от единственного уличного фонаря, стоял чёрный внедорожник. Такой же большой, дорогой и не принадлежащий этому кварталу, как тот, что когда-то увозил её в небытие.

Живот сжался в тугой, болезненный узел. Кислый привкус страха подкатил к горлу. Ноги подкосились. Мир поплыл, и она почувствовала, как падает в грязь и безысходность.

Но падения не случилось. Кто-то подхватил её сбоку. Крепкие, уверенные мужские руки обхватили её за талию и плечо, удержав на ногах.

Вся жизнь, всё отчаяние и животный ужас последних месяцев вырвались наружу в одном пронзительном, сдавленном крике. Она забилась, пытаясь вырваться из этой хватки, готовая царапаться, кусаться, лишь бы не попасть обратно в тот мир.

– Тсс-с-с, не бойся, Лейла. Успокойся. Это я.

Голос был низким, спокойным, знакомым. Не тот, который снился ей в кошмарах. Чуть более мягкий, но с той же скрытой силой.

Она замерла, дыхание срывалось на прерывистые всхлипы. Медленно, словно преодолевая невыносимую тяжесть, она подняла голову.

Над ней, слегка склонившись, было лицо Каана. Его черты в тусклом свете не казались угрожающими. В его глазах не было ни насмешки, ни жестокости. Было что-то другое – внимание. И легкая тень беспокойства.

– Каан… эфенди? – прошептала она, всё ещё не веря, что это не сон наяву.

– Да, – он не отпускал её, давая опору, но и не притягивая ближе. – Я видел, как ты бежала. Ты выглядела так, будто за тобой гнались призраки всего города. Что случилось?

Его вопрос прозвучал так просто, так по-человечески, что у неё снова навернулись слёзы. Но не от страха теперь. От дикого контраста между ледяным приговором отца и этой неожиданной, чужой опорой.

– Я… я устала, – солгала она, опуская глаза, пытаясь собрать остатки своего «я» Лейлы. – Просто… устала.

Каан не стал спорить. Он аккуратно, уважительно помог ей выпрямиться, лишь убедившись, что она стоит твердо, отпустил её.

– Это не лучшее место для прогулок в такое время, – мягко заметил он, кивнув на тёмный, грязный переулок. – А твой дом… здесь?

Она лишь кивнула, не в силах выговорить слово. Мысль о том, что он знает, где она живёт, была новой, леденящей струйкой страха в общем море отчаяния.

– Мне жаль, что я напугал тебя своим автомобилем, – сказал он, как будто читая её мысли. – У меня была встреча неподалёку. Решил заглянуть в «Пергамент», но Леонидос сказал, что ты уже ушла. А потом я увидел тебя… – Он сделал паузу, изучая её бледное, заплаканное лицо. – Позволь мне сделать одно предложение. Не как клиент лавки. Как… сосед по этому неспокойному городу. Позволь отвезти тебя куда-нибудь, где можно выпить горячего чаю и прийти в себя. В безопасное, публичное место. Никаких вопросов. Просто чай.

Его предложение было ловушкой. Она это знала. Но после сегодняшнего вечера любая человеческая доброта, даже фальшивая, казалась единственным проблеском в кромешной тьме. А её ноги действительно дрожали, а сердце бешено колотилось.

Она снова посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах ложь, расчет. Видела лишь ту же непроницаемую, но не жестокую твердость.

– Почему? – выдохнула она. – Почему вы…?

– Потому что в твоих глазах сейчас та же пустота, что бывает у солдат, вернувшихся с войны, в которой они проиграли всё, – тихо сказал Каан. – А я не люблю оставлять проигравших в грязи. Решай, Лейла. Чай в хорошо освещённой кондитерской в пяти минутах езды. Или твоя холодная комната.

Он не давил. Он давал выбор. И в этом, возможно, и заключалась самая хитрая ловушка из всех.

Айлин (Лейла) медленно кивнула, почти незаметно. Она была слишком разбита, чтобы сопротивляться. Слишком одинока, чтобы оттолкнуть протянутую руку, даже если она вела в неизвестность. Она сделала шаг к его внедорожнику, чувствуя, как последние остатки её воли тают, как сахар в том самом обещанном горячем чае.

Кафе было тихим, уютным, с мягким светом и запахом свежей выпечки. Совершенно чужим миром после грязи, страха и отцовского ледяного голоса. Каан заказал для неё чай с мятой и медом – «чтобы успокоить нервы», – и маленькую порцию пахлавы.

Айлин сидела, сжимая в коленях руки, и смотрела на пар, поднимающийся из фарфоровой чашки. Она не прикасалась к еде. Каждое движение Каана, каждый его взгляд она пропускала через сито своего травмированного опыта. Ничего не бывает просто так. Никакой доброты без цены.

Он не торопился, отпивая свой черный кофе. Наконец, он поставил чашку.

– Тебе не обязательно всё время быть настороже, Лейла. Иногда чай – это просто чай.

– Что вам нужно от меня? – выпалила она, не в силах больше выносить эту игру. Её голос прозвучал резче, чем она хотела.

Каан откинулся на спинку стула, его взгляд стал более пристальным, оценивающим.

– Прямота. Мне это нравится. – Он сделал паузу, как бы взвешивая слова. – Что мне нужно? Признаюсь честно: ты мне очень понравилась. С первой встречи в лавке. В тебе есть… внутренний стержень. И глубокая рана. Сочетание, которое сложно игнорировать.

Пока он говорил, его рука медленно легла поверх её ладони, лежавшей на столе. Прикосновение было тёплым, уверенным, но не грубым.

Для Айлин это было как удар током. Мужская рука на её коже. Воспоминание, инстинкт, паника – всё смешалось в один ослепляющий вихрь. Она не думала. Её тело среагировало само.

Она резко дёрнулась, вырвала свою руку так быстро, что опрокинула чашку. Горячий чай разлился по столу. Фарфор со звоном упал на пол.

– Не трогайте меня! – её шёпот был полон такой первобытной, животной ненависти и страха, что даже невозмутимый Каан на мгновение замер.