Wise Owl – Шёлковые оковы. Наследник Манфреди (страница 10)

Даже если кажется, что их нет.

Она начала думать. Спокойно, методично. Как её когда-то учили. Наблюдать. Искать слабости. Ждать момента.

Наверху, в помещении, похожем на офис склада, человек с африканским акцентом снял балаклаву, открыв бледное лицо с тонкими губами. Он достал спутниковый телефон и набрал номер.

– Объект доставлен и заперт, – коротко доложил он. – Жив, в сознании. Немного помяли при упаковке, но в рабочем состоянии.

На другом конце провода, в уютном кабинете с видом на Женевское озеро, Джозеф Каскиль слушал, на его губах играла лёгкая улыбка.

– Отлично, – сказал он мягким голосом. – Обеспечьте базовый уход. Никаких лишних повреждений. Она – наш главный актив. Наш ключ к сердцу Короля Пепла. Скоро мы сделаем первый звонок. Пусть Винченцо Манфреди думает, что готовится к войне. Он даже не подозревает, что мы уже взломали дверь в его крепость. Изнутри.

Время в бетонной каморке растянулось в липкую, беззвёздную вечность. Айлин то дремала, сидя на матрасе, то просыпалась от каждого скрипа за дверью. Желудок сводило от голода, горло пересыхало от жажды. Лампочка под потолком горела не переставая, стирая границу между днём и ночью. Её мир сузился до четырёх стен, запаха плесени и постоянного, давящего страха за шевелящуюся жизнь внутри.

Она пыталась планировать, но планы рассыпались, как песок. Дверь – массивная, металлическая. Лампочка – слишком высоко, даже если встать на матрас. Она уже исследовала каждый сантиметр пола и стен в поисках слабины, рытвины, чего угодно. Ничего. Это была идеальная клетка.

Дверь открылась внезапно, без предупреждения. Свет из коридора ударил по глазам, и Айлин инстинктивно прикрыла их рукой. Двое людей в масках вошли. Молча. Эффективно.

– Вставай, – бросил тот, с африканским акцентом. Это был тот же голос.

Она поднялась, ноги затекли и подкосились. Сильные руки подхватили её, не дав упасть, но в этом жесте не было ни капли заботы – только функциональность. Наручники с холодным щелчком сомкнулись на её запястьях спереди на этот раз. Потом – чёрный мешок из плотной ткани на голову.

Мир погрузился в темноту. И в удушье.

Ткань была толстой, почти не пропускала воздух. Запах пыли, собственного страха, и вдруг – острая нехватка кислорода. Паника, которую она с таким трудом сдерживала, вырвалась наружу, как дикий зверь. Её грудь сжалась, дыхание стало частым, поверхностным, мешок прилип к губам.

«Не сейчас, не сейчас, не сейчас», – умоляла она себя, но тело не слушалось. Темнота сжималась. Она начала задыхаться по-настоящему, в горле стоял ком.

И тогда, сквозь нарастающий рёв в ушах и слепой ужас, из её груди вырвался крик. Несвязный, полный чистой животной мольбы:

– Я… я не могу… я беременна! Пожалуйста!

Последнее слово сорвалось на всхлипе. Она ждала удара. Ругательства. Вместо этого движение рядом с ней замерло.

Послышался короткий, неразборчивый разговор на каком-то славянском языке. Затем пальцы – грубые, в рабочих перчатках – схватили мешок и стащили его с её головы.

Свет снова ударил в глаза, но вместе с ним хлынул живительный, прохладный воздух. Айлин жадно глотала его, почти рыдая от облегчения, спотыкаясь на ходу.

– Хватит истерик, – голос над её ухом был раздражённым, но не злым. Скорее усталым. – Но голову открытой оставить нельзя.

Один из похитителей достал из кармана широкую повязку из чёрной ткани, похожую на ту, что используют для сна. Аккуратно, почти бережно, что было невероятно странно после всего пережитого, он завязал её у неё на глазах. Свет погас, но теперь она могла дышать. Она чувствовала, как воздух свободно проходит через ткань повязки.

«Спасибо», – хотела сказать она, но зубы стиснула. Не спасибо. Никогда. Они её похитители. Они ударили Леонидоса. Они причина её страха. Эта крошечная уступка – не милосердие. Это холодный расчёт. Им нужна она живой. И… возможно, живым тому, кто внутри.

Её повели. Спустились по лестнице, потом долго шли по твёрдой, неровной поверхности. Под ногами скрипел гравий. Потом запах сменился – влажный, солёный воздух ударил в ноздри, смешанный с запахом мазута, ржавого металла и рыбы. Запах Босфора. Запах моря.

Шум города, который был глухим гулом в подвале, теперь стал чётче: гудки машин, дальние гудки паромов, крики чаек. Они были у воды.

Её подвели к чему-то, что заскрипело под ногами – трап. Рука на её спине мягко подтолкнула её вперёд.

– Шаг вверх. Осторожно.

Она поднялась по шаткому настилу. Под ногами закачалась упругая, но уже другая поверхность – палуба. Деревянная, слегка скользкая от влаги и соли.

Сердце Айлин упало. Корабль. Лодка. Катер.

Их последняя ниточка с землёй, с возможностью побега, обрывалась. Её увозили. В неизвестность. По воде, где не остаётся следов.

Её провели по палубе, спустили по крутой лестнице вниз, в тесное помещение, пахнущее соляркой, старым деревом и затхлостью. Дверь каюты или трюма захлопнулась за её спиной. Замок щёлкнул.

Айлин осталась стоять в темноте под повязкой, слушая, как за стеной начинают рокотать моторы. Вибрация прошла сквозь палубу ей в ноги, поднялась по позвоночнику. Затем – толчок, и ощущение скользящего движения.

Они отчаливали.

Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Вибрация двигателя отдавалась в её костях. Сквозь повязку она не видела ничего, но её разум рисовал картины: огни Стамбула, медленно уплывающие в ночь. Галатская башня, Айя-София, огоньки на азиатском берегу… и где-то там, в тёмном переулке Балата, разбитая лавка «Пергамент» и старик, лежащий на полу.

Она обняла себя за плечи, прижав ладони к животу.

«Куда бы они нас ни везли, – подумала она, и мысль эта была тихой и твёрдой, как сталь. – Я запомню каждый звук. Каждый запах. Каждый поворот. Я не просто груз. Я свидетель. И я выживу».

Она не знала, что в этот самый момент, за тысячи километров, в своём кабинете в Калабрии, Винченцо Манфреди смотрел на чуть размытый снимок с камеры наблюдения, который ему передали в белом конверте. На нём была девушка, выходящая из клиники в Стамбуле. Качество было ужасным, но силуэт, посадка головы…

Он отбросил снимок, словно обжёгшись. Бессмыслица. Мозг играл злые шутки. Но сомнение, крошечная и ядовитая трещина, уже проникла в лёд его уверенности.

Глава 8. Призрак в жемчуге

Кабинет Винченцо Манфреди в особняке был саркофагом для живого человека. Тишину нарушал только скрежет его ручки по бумаге и мерный тик маятника старинных напольных часов – того самого, под стрелками которого он когда-то, ребёнком, прятался от гнева отца. Теперь он сам был хозяином тишины и гнева.

Он подписывал приказы. Один разрешал «структурную оптимизацию» в порту, что на деле означало увольнение трёх старых капо, сохранивших верность памяти его отца. Другой санкционировал перевод крупной суммы на счёт одного из римских сенаторов. Рутина власти. Механика предательства и контроля.

Алессандро стоял у двери, тенью, как и полагалось стражу. Его доклад о нестыковках в отчётах об аварии был выслушан, отмечен кивком и… отложен. Винс приказал копать дальше, но в его глазах не горел огонь надежды. Горел холодный, расчётливый интерес к потенциальному оружию против призраков Ренато. Расследование для Винса было не поиском правды, а сбором компромата.

Часы пробили полночь.

Именно в этот момент, будто дождавшись сигнала, в прихожей особняка раздался мягкий, но настойчивый звонок. Не у парадной двери – у служебного входа, куда доставляли почту и продукты.

Алессандро, не дожидаясь приказа, растворился в полумраке коридора. Винс даже не поднял головы. Вероятно, какой-нибудь особо ретивый курьер с конфиденциальными бумагами от банкиров из Цюриха.

Но когда Алессандро вернулся, в его обычно бесстрастном лице было что-то… не то чтобы смятение. Настороженность. В руках он держал небольшой плоский конверт из плотной коричневой бумаги, без марки, без обратного адреса. На нём было выведено чётким, компьютерным шрифтом: «Винченцо Манфреди. Лично. Немедленно».

– Курьера не было, – тихо сказал Алессандро. – Конверт лежал на ступеньке. Камеры на этом ракурсе сегодня… давали сбой.

Винс медленно отложил ручку. Его пальцы, только что сжимавшие дорогую ручку, непроизвольно сжались в кулак. «Сбой камер». В его мире таких совпадений не бывало.

– Проверь на взрывчатку и яды, – отдал он приказ, голос ровный.

Алессандро уже делал это с помощью портативного сканера. Щёлк-щелк. Тихий гул. Он покачал головой.

– Чисто.

– Открой.

Алессандро осторожно вскрыл конверт макетным ножом. Внутри не было письма. Не было фотографии. Лежал небольшой прозрачный пластиковый пакетик на застёжке. А внутри пакетика…

Алессандро вытряхнул содержимое на бархатную подкладку открытой на столе папки. И замер.

Винс, сидя за столом, не видел предмета. Но он увидел, как изменилось лицо его правой руки. Как кровь отхлынула от скул, оставив кожу землистой. Как глаза, обычно холодные и наблюдательные, расширились на долю секунды в чистом, немом шоке.

– Что там? – голос Винса прозвучал резко, как хлыст.

Алессандро не ответил. Он, словно в трансе, взял пакетик и протянул его через стол. Его рука была необычайно напряжена, и Винс видел, как напряглись сухожилия на тыльной стороне ладони.

Винс взял пакетик.

И мир остановился.