Willem Van-Der-Decken – Лëва и страна Забытых Снов (страница 2)

Лёва стоял посреди огромной галереи с белыми стенами, которые уходили куда-то в бесконечность. Потолок терялся в вышине, а пол под ногами был выложен чёрнобелой мраморной плиткой, отражавшей каждый его шаг приглушённым эхом. Воздух здесь был неподвижным и холодным, пахнущим пылью и забвением.

Но самое поразительное заключалось в том, что галерея была населена. Повсюду стояли знакомые фигуры — все те персонажи, которых Лёва когда-либо придумывал и рисовал. Вот Храбрец-Сновидец в своих некогда сверкавших доспехах, теперь потускневших и покрытых трещинами. Вот Принцесса Радуга, чьё роскошное платье выцвело до неразличимого серого оттенка. Дракон Доброты сидел в углу, понуро опустив голову, и его добрые глаза были полны невыразимой печали.

Волшебница Историй стояла с открытой книгой в руках, но страницы её были пусты, а из-под пальцев не вылетали больше светящиеся буквы-птицы. Все они, все его любимые герои, замерли в неестественных позах, словно сломанные игрушки или актёры, забывшие свои роли.

Но самое ужасное было в их глазах. Они смотрели на Лёву с таким выражением, которое заставило его сердце сжаться от боли. В этих взглядах не было гнева или ненависти — только глубокая, бесконечная печаль и что-то похожее на немой упрёк.

— Почему? — казалось, спрашивали эти пустые, потухшие глаза. — Почему ты нас предал? Почему ты перестал в нас верить?

Лёва попытался шагнуть к Храбрецу-Сновидцу, протянуть к нему руку, объяснить, что он никого не предавал, что он просто... просто устал от насмешек и непонимания. Но ноги не слушались, словно приросли к мраморному полу.

— Я не хотел, — прошептал он, и его голос странно исказился в пустом пространстве галереи. — Я не хотел вас бросать. Но они все говорят, что вы не настоящие. Что вы — просто глупые выдумки маленького мальчика.

Храбрец-Сновидец медленно наклонил голову, и с его доспехов осыпались ржавые хлопья. Принцесса Радуга прижала руки к груди, и последние краски окончательно исчезли с её платья. Дракон Доброты всхлипнул — звук, настолько полный отчаяния, что у Лёвы перехватило дыхание.

— Мы умираем, — прозвучал голос Волшебницы Историй, тихий и дрожащий, словно шелест осенних листьев. — Когда ты перестаёшь в нас верить, мы начинаем исчезать. Сначала теряем краски, потом голоса, потом...

Она не договорила, но Лёва понял. Потом они исчезнут совсем, словно их никогда и не существовало.

Галерея начала наполняться странным звуком — не то ветром, гуляющим по пустым коридорам, не то далёкими голосами, шепчущими что-то неразборчивое. Этот звук пробирал до костей, в нём слышались нотки торжества и злобной радости, словно кто-то невидимый праздновал победу над поверженным противником.

— Не уходите, — взмолился Лёва, чувствуя, как по лицу катятся слёзы. — Пожалуйста, не уходите! Я исправлюсь, я снова буду в вас верить!

Но герои его мечтаний уже начали растворяться, становясь всё более прозрачными и расплывчатыми. Их обвиняющие взгляды были последним, что исчезло в сгущающейся тьме галереи.

Лёва проснулся с криком, весь в холодном поту. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. По щекам текли настоящие слёзы — не сонные, а самые что ни на есть реальные, солёные и горячие.

За окном всё ещё лил дождь, но теперь он казался не просто плохой погодой, а предвестником чего-то ужасного и неотвратимого. В комнате было темно, и тени в углах шевелились так, словно в них притаились живые существа.

Лёва сел в кровати, обхватив колени руками, и долго сидел так, прислушиваясь к звукам ночи. Ему казалось, что сон был не просто сном, а чем-то большим — окном в другой мир, который он сам же и разрушил своим неверием.

«Что я наделал? — думал он, глядя на свои рисунки, едва различимые в темноте. —

Что я наделал со своими друзьями?»

И хотя он ещё не понимал, что его кризис веры запустил цепочку событий, которые вскоре изменят не только его жизнь, но и судьбы целых миров, в глубине души мальчик уже чувствовал: что-то важное и необратимое произошло этой дождливой ночью. Что-то, что потребует от него мужества, которого он в себе пока не подозревал.

Глава 2. Когда мечты обретают голос

Лёва лежал в своей постели, словно корабль, застрявший в штиле после бурного шторма. Дождь за окном утих несколько часов назад, но комната всё ещё хранила в себе отголоски его монотонного стука по стеклу. Мальчик ворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но покой не приходил. Странный сон, который посетил его днём, цеплялся за сознание, как паутина за рукава. Каждый раз, когда веки становились тяжёлыми, перед внутренним взором всплывали те пустые, обвиняющие глаза из галереи разрушенных персонажей.

Бледный лунный свет просачивался сквозь тонкие занавески, окрашивая привычные предметы в серебристо-голубые тона. Письменный стол у окна выглядел особенно уныло - разбросанные карандаши лежали безжизненно, словно сломанные веточки после осенней бури. Альбом для рисования, который ещё утром казался полным возможностей, теперь напоминал заброшенную книгу, страницы которой никто больше не перевернёт. Краски в тюбиках застыли, словно цветные слёзы, которые так и не пролились на чистую бумагу.

Лёва потёр глаза кулаками, пытаясь прогнать навязчивые образы. Его пижама прилипла к вспотевшему телу, а волосы растрепались ещё больше, чем обычно. В комнате стояла та особенная тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда весь мир, кажется, задерживает дыхание. Но эта тишина была какой-то неправильной, слишком плотной, словно воздух стал гуще и тяжелее. Мальчик чувствовал, как каждый вдох даётся с трудом, будто атмосфера его комнаты превратилась в густой кисель.

Усталость накатывала волнами, но вместе с ней приходил и страх. Страх снова увидеть те разрушенные миры, те умирающие лица его когда-то любимых героев. Лёва зажмурился крепче, пытаясь заставить себя думать о чём-то приятном, но мысли упрямо возвращались к дневному кошмару. Он вспомнил, как в галерее сновидений каждый его рисунок превращался в обвинение, каждая краска становилась слезой разочарования.

Постепенно веки становились всё тяжелее, несмотря на внутреннее сопротивление.

Сердце колотилось неровно, как маятник сломанных часов, но истощение брало своё. Сознание медленно погружалось в сумеречное состояние между бодрствованием и сном, где реальность начинает терять свои чёткие границы.

И тут произошло что-то невероятное.

Стены комнаты начали мерцать, словно кто-то зажёг за ними множество свечей. Сначала это было едва заметно - лёгкое подрагивание теней, мягкое колыхание воздуха. Но постепенно мерцание усиливалось, и сквозь привычные обои начал просачиваться тончайший туман. Он двигался неспешно, изящно, словно танцуя под музыку, которую слышал только он сам.

Туман был необычным - не серым и душным, как обычный утренний туман во дворе, а переливающимся серебристыми и золотистыми оттенками. Он струился по полу тонкими змейками, поднимался к потолку лёгкими спиралями, окутывал мебель мягкими облаками. В воздухе запахло чем-то удивительным - смесью утренней росы, свежих красок и того особенного аромата, который бывает только в детских мечтах.

Лёва приподнялся на локтях, широко раскрыв глаза. Сердце забилось ещё быстрее, но теперь это был не страх, а что-то другое - трепетное ожидание чуда. Туман становился всё плотнее, и вместе с ним в комнату начали проникать звуки. Сначала это был едва слышный шёпот, похожий на шелест осенних листьев. Потом шёпот стал громче, превратился в голос, и этот голос был наполнен такой болью, что у Лёвы перехватило дыхание.

"Лёва... пожалуйста... вспомни обо мне..."

Слова эхом разносились по туманной комнате, и мальчик понял, что слышит их не ушами, а всем сердцем. Голос был знакомым и незнакомым одновременно - в нём звучала мужественность взрослого воина, но также детская беззащитность и отчаяние. Каждое слово резонировало в груди Лёвы, заставляя душу дрожать, как струну под пальцами невидимого музыканта.

"Не оставляй меня... не позволяй мне исчезнуть..."

Голос становился всё отчаяннее, всё проникновеннее. В нём слышались годы дружбы, тысячи нарисованных приключений, бесчисленные часы, проведённые в мире фантазий. И в то же время в голосе звучала смертельная усталость того, кто борется за своё существование и проигрывает эту битву.

Лёва сел на кровати, обхватив колени руками. Туман вокруг него кружился всё быстрее, образуя причудливые узоры и фигуры. И вдруг, в самом центре этого серебристого вихря, начала материализоваться тень. Сначала это был лишь неясный силуэт, но постепенно очертания становились чётче, обретали объём и детали.

Первым делом Лёва увидел меч. Когда-то это было великолепное оружие, которое мальчик рисовал с особенной любовью - длинный клинок, сверкающий как пойманный солнечный луч, рукоять, украшенная драгоценными камнями всех цветов радуги, гарда в форме распростёртых крыльев. Но теперь меч выглядел совсем по-другому. Клинок потускнел и покрылся странными трещинами, словно по нему прошлись тысячи лет. Рукоять осыпалась, камни выпали из своих гнёзд и лежали у ног владельца, как слёзы павшего героя.

Затем проявились доспехи. О, как Лёва гордился ими когда-то! Каждую деталь он продумывал часами - нагрудник с выгравированным солнцем, наплечники в форме орлиных крыльев, поножи, украшенные изображениями побеждённых драконов. Доспехи должны были сиять, как звёзды в ночном небе, отражать свет и вселять ужас во врагов. Но теперь от былого величия не осталось и следа. Металл растрескался, словно высохшая земля, некоторые пластины совсем отвалились и лежали на полу с мелодичным звоном. Сквозь дыры в доспехах виднелась пугающая пустота, словно внутри рыцаря не было ничего, кроме тьмы.