Willem Van-Der-Decken – Лëва и страна Забытых Снов (страница 1)
Willem Van-Der-Decken
Лëва и страна Забытых Снов
Глава 1. Серая тоска дождливого вечера
Лёва сидел за своим маленьким деревянным столиком, уставившись на чистый белый лист бумаги, словно на непреодолимую стену. Дождь барабанил по оконному стеклу мелкими холодными пальчиками, отбивая монотонный ритм, который, казалось, отдавался эхом прямо в его сердце. Комната мальчика утопала в сером вечернем свете, проникавшем сквозь заплаканные дождём окна и превращавшем всё вокруг в блеклые, безжизненные тени.
Повсюду валялись художественные принадлежности — тюбики с красками, растрёпанные кисточки с засохшими на ворсе цветными каплями, стопки рисунков, изображавших отважных рыцарей в сверкающих доспехах, добродушных драконов с мудрыми глазами и прекрасных принцесс в переливающихся радужных платьях. Ещё утром эти творения казались Лёве сокровищами, теперь же они лежали безмолвными свидетелями его поражения.
Мамины слова всё ещё звенели в ушах, острые и болезненные, словно осколки разбитого стекла: «Хватит тратить время на эти детские каракули, Лёва! Пора заняться серьёзными делами!» Её голос прозвучал так резко и категорично, что мальчик почувствовал, как внутри него что-то надломилось — словно тонкая веточка под тяжестью снега.
— Но мама, — прошептал он сейчас в пустоту комнаты, повторяя слова, которые не решился сказать вслух во время их утреннего спора, — это не каракули. Это мои друзья. Это мои истории.
Дождь усилился, превратившись из лёгкого постукивания в настоящую барабанную дробь. Капли скользили по стеклу извилистыми дорожками, напоминая слёзы на щеке великана. Лёва провёл рукой по столу, смахивая невидимые пылинки, и его пальцы наткнулись на тюбик ярко-красной краски.
«Покажу ей, — подумал он с отчаянной решимостью, сжимая тюбик в руке. — Нарисую что-нибудь такое красивое, что она поймёт. Что-нибудь такое волшебное, что она вспомнит, как сама когда-то мечтала.»
Лёва выдавил на палитру щедрую порцию красной краски, ожидая увидеть привычный всплеск алого цвета, яркого и живого, как свежая кровь или лепестки мака. Но вместо этого по белой поверхности растеклась мутная жижа цвета старой ржавчины, безжизненная и тусклая, словно вся радость была высосана из неё неведомой силой.
— Что такое? — пробормотал мальчик, недоумённо разглядывая краску. — Это же не тот цвет...
Он попробовал жёлтую краску — его любимую, солнечную, которая всегда напоминала ему о тёплых летних днях и подсолнухах на бабушкином огороде. Но и она вышла блёклой, похожей на старую горчицу или пожелтевшие страницы забытой книги. Синяя краска, которая должна была петь о небесах и морских просторах, легла на бумагу грязно-серым пятном.
Руки Лёвы начали дрожать. Он судорожно перебирал тюбики, выдавливая краску за краской, но каждый цвет выходил мёртвым, лишённым той искры жизни, которая прежде зажигала его воображение. Зелёный походил на болотную тину, фиолетовый — на старый синяк, оранжевый потерял всю свою весёлость и сочность.
— Почему? — спросил он вслух, и его голос прозвучал странно чужим в тишине комнаты. — Почему они все серые?
В памяти всплыла вчерашняя сцена в школе. Лёва принёс на урок рисования свою последнюю работу — портрет Храбреца-Сновидца, своего самого любимого героя, которого он придумал ещё в прошлом году. Рыцарь в сверкающих доспехах стоял на вершине горы, раскинув руки навстречу рассвету, а за его спиной развевался плащ цвета ночного неба, усыпанный звёздами.
Лёва так гордился этим рисунком. Он работал над ним три дня, тщательно прорисовывая каждую деталь, каждую складку плаща, каждый отблеск на металле. Ему казалось, что Храбрец вот-вот оживёт и сойдёт с листа, чтобы рассказать о своих подвигах.
Но когда он показал рисунок одноклассникам, те только рассмеялись.
— Смотрите, — хихикнула Настя Петрова, указывая на рисунок длинным пальцем с обгрызенным ногтем, — Лёва опять рисует своих глупых рыцарей! Что это вообще такое?
— Детский лепет! — подхватил Максим Иванов, самый популярный мальчик в классе. — Серьёзно, Лёв, тебе уже восемь лет! Пора бы перестать заниматься этой ерундой. Лучше бы в футбол играл или компьютерные игры изучал.
— А кто это вообще такой, твой рыцарь? — добавила Лена Смирнова со смешком. — Из какого мультика? А, понял! Это ты сам себя нарисовал! Лёва-рыцарь, спаситель принцесс!
Весь класс взорвался смехом. Лёва чувствовал, как краснеет его лицо, как горят щёки и уши. Он торопливо сунул рисунок обратно в портфель, но смех одноклассников преследовал его весь день, отдаваясь в голове болезненным эхом.
Даже учительница Анна Сергеевна, обычно добрая и понимающая, только покачала головой:
— Лёва, дорогой, может быть, попробуешь нарисовать что-нибудь более... реалистичное? Натюрморт с фруктами или пейзаж? Фантазии — это, конечно, хорошо, но важно уметь изображать и настоящий мир.
Теперь, сидя в своей комнате перед испорченными красками, Лёва с ужасом понимал, что, возможно, все они правы. Может быть, его рисунки действительно глупые? Может быть, пора перестать мечтать и заняться «серьёзными вещами», как говорит мама?
Он взял кисточку и попытался нарисовать простой цветок — ромашку, которые росли у них во дворе. Раньше он мог изобразить цветок с закрытыми глазами: нежные белые лепестки, солнечно-жёлтая серединка, изящный зелёный стебелёк. Но сейчас под его кистью появилось что-то увядшее и жалкое — лепестки свисали, словно от усталости, серединка была тусклой, а стебель казался сломленным.
— Нет, нет, нет! — воскликнул Лёва, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Не так! Совсем не так!
Он попробовал ещё раз, потом ещё. Каждая новая попытка оказывалась хуже предыдущей. Краски словно утратили всякую способность передавать красоту и радость. Всё, что выходило из-под его кисти, было мрачным, серым, безнадёжным.
Творческая радость, которая раньше наполняла его грудь тёплым светом всякий раз, когда он брался за кисть, теперь казалась пустым местом — холодной дырой там, где когда-то билось сердце художника. Лёва откинулся на спинку стула и обвёл взглядом свою комнату.
На стенах висели десятки его рисунков — целая галерея выдуманных миров и персонажей. Вот Принцесса Радуга в своём переливающемся платье, протягивающая руку к разноцветной бабочке. Вот Дракон Доброты, весело смеющийся над букетом полевых цветов. Вот Волшебница Историй с книгой в руках, из которой вылетают светящиеся буквы, превращающиеся в птиц.
Ещё утром эти рисунки казались ему сокровищами, окнами в удивительные миры, которые он создал силой своего воображения. Теперь же они выглядели... детскими. Наивными. Глупыми.
«Мама права, — с болью подумал Лёва. — Это всего лишь каракули. Кому они нужны? Одноклассники смеются, учителя качают головами, а мама называет их пустой тратой времени. Может быть, действительно пора вырасти?»
Он встал и медленно подошёл к стене, где висел самый первый рисунок ХрабрецаСновидца — тот, что он нарисовал год назад, когда только придумал своего героя. Рыцарь тогда получился неуклюжим, с непропорционально большими руками и кривым мечом, но глаза у него были живые, полные решимости и доброты.
— Прости, — прошептал Лёва, протягивая руку к рисунку. — Прости, что разочаровал тебя.
Дождь за окном становился всё сильнее, превращаясь из дождя в настоящий ливень. Вода стекала по стёклам такими густыми потоками, что весь мир за окном расплылся в серую размытую массу. В комнате становилось всё темнее, но Лёва не включал свет — серые сумерки соответствовали его настроению.
Он вернулся к столу и собрал краски, аккуратно закрутив крышки на тюбиках.
Каждое движение давалось ему с трудом, словно он прощался с лучшими друзьями. Кисточки он сложил в стакан, палитру протёр влажной тряпкой, стирая последние следы неудачных попыток.
«Хватит, — сказал он себе твёрдо. — Больше никакого рисования. Пора заняться серьёзными делами. Математикой. Чтением. Тем, что нравится взрослым.»
Но даже произнося эти слова про себя, Лёва чувствовал, как внутри него рушится что-то важное и прекрасное. Словно гасла последняя свеча в тёмном замке, и теперь там должна была поселиться вечная тьма.
Усталость навалилась на него внезапно и тяжело, как мокрое одеяло. Лёва даже не стал переодеваться в пижаму — просто скинул ботинки и забрался в кровать прямо в джинсах и свитере. Подушка показалась ему необычайно мягкой и уютной, а звук дождя — убаюкивающим.
«Если мои рисунки никому не приносят радости, — думал он, закрывая глаза, — то какой в них смысл? Может быть, лучше будет, если я просто забуду обо всём этом. Забуду о своих глупых мечтах и стану нормальным, как все остальные.»
Сон приходил медленно, словно осторожный зверёк, который боится спугнуть свою добычу. Лёва чувствовал, как сознание расплывается по краям, как мысли становятся всё более туманными и бессвязными. Где-то на границе яви и сна ему показалось, что воздух в комнате начал мерцать странным серебристым светом, а тени в углах задвигались своей особой, таинственной жизнью.
Но мальчик уже не обращал на это внимания. Он проваливался в сон, унося с собой тяжёлое чувство потери и горькую уверенность в том, что детство его закончилось.
И приснилось ему нечто удивительное и страшное.