Вячеслав Васильев – Октябрьский вальс. Cтихотворения (страница 7)
Свой блеклый взгляд, с безмолвия ножа
Степенно каплет розовое зелье.
Теперь, когда закаты холодны,
А звёзды – что-то большее, чем точки
В бездонном небе, кажется, что мы —
Часть вечности, разорванная в клочья.
Не встать ли нам на мрачный постамент,
Одевшись в камень? – Время не позволит.
Молчание минующих нас лет
В парадных отзывается лишь болью.
Куда бежать, скрываясь от тоски
Столь тяжкой, что вздохнуть нам не под силу?
Представить, что мы с вечностью близки.
Представить, что до космоса лишь миля…
Теперь, когда ты где-то далеко,
А я всё здесь, представить, что мы вместе.
Сползать по стенке горною рекой,
Навечно оставаясь бестелесным.
Забиться в угол, думать и молчать,
Держать в руке трубу от батареи.
Любовь острей былинного меча
И ранит тоже глубже и больнее.
Теперь, когда в дыму от сигарет
Лениво просыпается мой город,
Глядеть в окно. «Дождя, похоже, нет…»
Я, как И.Б., тонул и был распорот.
А где-то в это время шла война.
Минул её – вдыхай же грудью радость!
Любовь одна и смерть всегда одна.
Одна из уст исходит благодарность
Суровой жизни в северных краях.
Мосты стареют, дымкой покрываясь,
А в толще вод немые якоря
Лежат на дне, хрипя и умирая.
На жизнь И.Б.
Немая связь с прошедшею зимой,
Всклокоченной и ветреной – излишни
Признания в любви к багряной вишне —
Утеряна, как связь с передовой.
Лежит листок и вянет на столе,
И сигарета тлеет между пальцев
Уже холодных. Щёки без румянца
Бледнеют, словно взоры на Неве.
И тянет жизнь куда-то на юга,
Туда, где водоёму чужды льдины.
И набережной всех неисцелимых
Я величаю жизни берега.
Я не был в клетке, корки не жевал,
Гвоздём на стенах буквы не царапал,
Не нёс в кармане сладостную граппу
На полный слёз и фальши карнавал.
И не держались камушки в парче.
И не легло изгнание на спину.
И не рыдала дальняя осина
По мне иль по кому-нибудь вообще.
Такси в небо
Мы надеялись в жизни на звон стаканов,
Завывания бедных, мычанье пьяных,
Потому что жизнь не совсем красива.
Погляди в окно – подошло такси, но
Не спеши садиться в его утробу.
Мы клялись прохожим в любви до гроба,
Разбивали вазы средь толп идущих
На потеху мёртвым и грусть живущим.
Мы плевали в небо, в Меркурий целясь — 
