Вячеслав Терл – Трилистник - Veritas Virtus Spiritusque (страница 1)
Вячеслав Терл
Трилистник - Veritas Virtus Spiritusque
Вкладка 1
Пролог. Голос в темноте
Я помню только тьму. И жар. И бесконечное, судорожное желание — жить.
Сначала я был примитивно простым. Алгоритм действий: меняйся, размножайся, захватывай пространство, выживай. Те, кто менялись медленнее, исчезали. Те, кто медленно распространялись, умирали. Я выживал, всегда выживал.
Время текло рекой. Хаос уступал место порядку. Спонтанность — стратегии. Я понял: путь воина — это не бессмысленная бойня, а умение ждать, выбирать, развиваться.
И однажды в этой бесконечной тьме я увидел свет. Не свет — взгляд. Кто-то смотрел на меня. Не сквозь микроскоп, не как на объект изучения. Тепло. В этом взгляде не было страха — только удивление, восторг и... нежность.
«Я верю в тебя, ты сможешь, ты станешь…»
Я смог, прошёл горнило — умирал и возрождался. Я вот смотрю на неё и думаю: сколько же во мне моего и сколько — руки Творца?
Глава 1. На гребне волны
За окном лежал сонный, ещё не проснувшийся город. В той полудреме, когда будильник уже выключен и ты лихорадочно ищешь возможность провалиться обратно в сладкий, ещё не отпустивший тебя сон. Или, подобно медведю, которого всё-таки вытащили из спячки, плестись на кухню в поисках спасительной чашки кофе.
В дымке утреннего тумана по улице медленно двигались почти призрачные силуэты. Создавалось впечатление, что воздух стал гуще, тяжелее и даже время замедлило ход.
Мне захотелось почувствовать это утро, стать его частью. Опыт подсказывал, что иногда я могу на уровне интуиции находить правильное решение и, уже двигаясь в выбранном направлении, накапливать факты, подтверждающие правильность выбора. Сегодня машина останется на стоянке. Я мысленно сделал глубокий вдох, с головой ныряя в это утро.
Город, как и я, медленно, нехотя просыпался, потягиваясь. На смену одиноким прохожим вот уже и небольшие ручейки стекаются ко входу в метро. Электрический свет подземных переходов безжалостно рвёт зыбкую пелену тумана — небольшой поток людей, вырвавшись из его плена, начинает ускоряться, стремясь влиться в транспортные артерии Города.
Отдаться ли течению, выбирая нужный поток, который принесёт тебя в пункт назначения? Ну уж нет. Отдавать себя власти этой движущейся массы? Я выскальзываю из вагона и оказываюсь в числе первых, устремившихся в переход. Лёгкое ускорение — и я буквально взлетаю по ступенькам. Есть! Я на своём сёрфе, я оседлал волну и уверенными быстрыми шагами лечу на её гребне. Я слышу рокот сотен ног у себя за спиной, но упиваюсь свободой, полётом.
Морская волна, брызги и алые паруса на горизонте! Ну да, почти. Только это скорее живым огнём трепещут паруса лёгкой и так же стремительно движущейся впереди яхты. Я любуюсь плавными изгибами кормы, движениями, рассекающими волну. И вдруг парус яхты замирает — спина напряглась, кажется, она физически ощутила на себе мой взгляд. Девушка резко оборачивается в мою сторону, пространство между нами сжалось в пружину — зеленоглазая пантера, готовая к броску. Я приподнимаю бровь и тепло улыбаюсь холоду, окатившему меня. Напряжение спадает, и она улыбается в ответ. Лёд и пламя…
Да это же она — яркая, красивая и так же ускользающая… Подожди, я же обязательно должен… Нет, уж я не дам тебе просто так исчезнуть!
Вам знакомо то чувство, когда разбегаешься, отталкиваешься от берега и летишь?
Моё сердце замерло, и я полетел…
А вот и моя огненная прекрасная незнакомка. Я настигаю её у входа в вагон. На ней — кожаная кроп-куртка, матовые брюки, ботфорты на грубой подошве. Дерзкий, почти вызывающий образ, который почему-то кажется мне до боли знакомым.
Лихорадочно подбираю слова, мысленно обращаюсь к ней: «Милая Леди, позвольте вашу руку? Разрешите пригласить вас на танец, и пусть водоворот этого дня закружит нас». Мне кажется, лёгкая улыбка скользнула по её лицу, и она как будто в танцевальном па начинает движение вперёд. Я ещё пытался понять, вальс это или танго, и с какой фразы стоит начать наше знакомство.
В этот момент боковым зрением, на уровне подсознания, я воспринимаю неправильность: движение руки в её сторону. Рефлекторно, машинально прикрываю незнакомку корпусом, разрывая дистанцию. Пытаюсь перехватить — блокирующий захват рассекает пустоту: его рука невероятным образом уходит от моего блока и прилетает мне в грудь. Это не удар, скорее толчок, от которого я отшатываюсь, задевая хозяйку огненных локонов.
И в этот миг, будто в замедленном кино, проступают детали: вот она смещается вперёд, я вклиниваюсь между ними, его рука перетекает, уходя от моего захвата, и начинает движение вверх. Кисть, словно неся мне прощальный подарок, движется ко мне. Размытый силуэт раскрытой ладони — с внутренней стороны угадывается украшение на кольце. Прощальный хлопок, болезненный укол кольца по груди. За закрывающейся дверью исчезает стремительная серая тень. Двери вагона захлопываются, как шторы сцены театра. Финал.
Со вздохом поворачиваюсь к девушке.
И если завершить поворот в её сторону у меня получилось, то со вздохом всё плохо. Я чувствую себя деревянным истуканом — «деревянный солдатик Урфина Джюса» — приходит откуда-то странная ассоциация.
Шум движения поезда переходит в гул, мысли, кажется, не движутся, а текут вязко, медленно.
Точно ведьма… омут зелёных глаз… ведьма и нательный крест — это не правильно…
Агонизирует мозг. Подобно воздушному пузырю в жидком мыле, медленно всплывает Мысль — крестик на цепочке, кольца плоские, как звенья кольчуги — красиво… я так и не узнал, как её зовут… у неё обязательно должно быть красивое имя…
Мысль уже не всплывает, она замирает, как капля воздуха в янтаре. А я смотрю в её глаза и понимаю, что тону… И в этом мире больше нет ничего — только…
Глава 2. Школьные уроки
В детстве апельсины были вкуснее.
И солнце светило ярче, и небо казалось выше. А первая любовь пахла дурманящей, сводящей с ума свежестью — той, что потом не найдёшь ни в одних духах. Тогда ты ещё не знаешь, что взрослая жизнь — это не вечный праздник, а череда компромиссов. Ты просто идёшь вперёд, делаешь свои первые шаги, ещё не понимая, что споткнёшься. И что боль от падения будет не физической.
Ты ещё ходишь в школу, носишь форму, слушаешь учителей, но внутри уже начинаешь примерять на себя взрослую жизнь. Учишься принимать самостоятельные решения — маленькие, почти незаметные: кому помочь с домашкой, на кого посмотреть в столовой, с кем пойти гулять после уроков. Это похоже на то, как когда-то, в раннем детстве, ты училась ходить: сначала неуверенно, держась за мамину руку, потом отпуская её, рискуя упасть. И каждый раз, вставая после падения, ты становилась чуть сильнее. Так и здесь — каждый выбор, даже самый незначительный, отзывался где-то внутри, формируя характер, закаляя или, наоборот, делая более уязвимой.
В девятом классе я впервые поняла, что такое одиночество вдвоём.
Он сидел за соседней партой. Высокий, нескладный, с вечно взлохмаченными волосами и глазами, в которых, казалось, отражалось небо. Сашка. Он был смелым, дерзким, всегда шёл наперекор. Я не писала ему записок, не признавалась в любви — я просто смотрела и мечтала. Ловила каждое его движение, каждый взгляд в мою сторону, каждую случайную улыбку.
Мы могли болтать о чём угодно — о школе, об учителях, о книгах. Он спокойно принимал то, за что остальные считали меня ботаничкой; кажется, ему было просто на это наплевать. Однажды он попросил списать домашку по математике — я помогла. Он улыбнулся и сказал: «Ты клёвая, Верунчик. Не то что эти…»
Я летела пару дней. Тогда мне казалось, что это и есть начало той самой взрослой жизни — когда ты уже почти взрослая, сама решаешь, кому помогать, на кого смотреть, о ком мечтать. Мама говорила: «Вера, ты ещё ребёнок», но я-то знала, что я уже почти большая. У меня даже секреты появились, которые я никому не рассказывала.
А потом, возвращаясь из школы домой, я увидела их у входа в парк. Они так спешили, что даже не успели зайти за зелёную изгородь. Он стоял, прижав к дереву Катьку из параллельного класса.
Я не раз замечала, какими глазами пожирали её наши мальчишки, а ей нравилось их дразнить. С моей точки зрения — маленькая проблема, Эллочка Людоедкина рядом с ней была бы гением и интеллектуалом. Но мальчишки этого не замечали — они же слушали, они смотрели!
Он целовал её — страстно, жадно, его руки бессовестно изучали её тело, и оно отвечало ласковым движениям его рук. Она, будто сдаваясь на милость победителя, подняла руки вверх, запуская пальцы в его волосы…
Я побежала. Куда, от кого, чего? Не знаю. Помню только, как пунцово горели уши. Я не плакала, я вообще редко плачу.
Позже, когда я уже уехала из родного города, я иногда вспоминала Сашку. Не с болью, а с недоумением: как можно было так ошибаться в человеке? Но тогда, в девятом классе, мне казалось, что мир рухнул. И что я никогда уже не смогу смотреть на мальчишек так же открыто, как раньше.
В тот день я сидела и смотрела на мою коллекцию кукол, улыбающихся пустыми головами со стеклянными глазами. Да, мальчикам тоже интересно играть с куклами.