Вячеслав Шпаковский – Крестоносцы (страница 9)
Катары не верили ни в ад, ни в рай, вернее, считали, что ад – это и есть жизнь людей на земле, что исповедоваться священникам – пустое дело и что молитва в церкви равносильна молитве в чистом поле. Крест для катаров представлял собой не символ веры, а орудие пытки, поскольку в Древнем Риме на нем распинали людей. Души, по их мнению, вынужденно переселялись из одного тела в другое и никак не могли вернуться к Богу, так как путь к спасению католическая церковь указывает им неправильно. Зато, уверовав в правильном направлении, то есть следуя заповедям катаров, спастись может любая душа.
Катары учили, что так как мир несовершенен, то соблюдать все заповеди их религии могут только избранные, а все остальные должны лишь следовать их наставлениям, не связывая себя бременем постов и молитв. Главным было получить перед смертью «утешение» от одного из избранных, или «совершенных», а так, до смертного одра, никакая религиозная мораль верующего не имела значения. Раз мир так безнадежно плох, считали катары, то никакой дурной поступок не будет хуже другого. Естественно, что подобное отношение к религии привлекало на сторону катаров не только простолюдинов, но даже и знать, включая и самого графа Тулузского.
В итоге папа римский Иннокентий III так сильно разгневался на катаров, что уже весной 1209 года объявил против них крестовый поход. Командовал им Симон де Монфор, мелкопоместный барон, уже побывавший в крестовом походе, направленном против Византии.
Давайте опять воспользуемся фантастической машиной времени и перенесемся на юг Франции в 1209 год…
Интересно, куда это мы попали? Вокруг вечерние сумерки, но пламя многочисленных костров освещает полотняные шатры и сидящих перед ними у огня воинов. Готовится пища. Снуют оборванные слуги. Многие из них босиком. Одни носят воду и дрова, другие готовят еду: целые туши свиней и баранов жарятся тут же на вертелах, кипят и булькают котлы с супом. Рыцари – многие из них так и не сняли с себя кольчуг – сидят возле костров и разговаривают. По кругу ходят чаши с вином, слышатся громкие, грубые голоса.
Лица людей, выглядывающие из-под чепцов, очень похожих на те, что в наше время мы видим на головах у младенцев, тоже грубы, обветрены и покрыты шрамами. У некоторых недостаeт одного глаза – это следствие ранения стрелой. Кто-то уже ест, а обглоданные кости подбирают собаки. На фоне пламенеющего закатом неба видны стены стоящей неподалеку крепости. По-видимому, все эти люди, судя по крестам на одежде, – войско крестоносцев, пришедшее воевать в Лангедок. Здесь они стоят лагерем, а завтра им предстоит штурмовать эту крепость. Интересно, о чем они говорят…
– Рассказывают, – говорит сидящий у костра рыцарь, который держит в руке кинжал и целую баранью лопатку, – что один крестьянин пошел к этим проклятым еретикам – «добрым людям» – спросить, можно ли ему есть мясо, когда у истинных христиан пост. И те ему говорят, что и в постные, и в скоромные дни мясная пища оскверняет рот одинаково. «Но тебе, крестьянин, нечего беспокоиться. Иди с миром!» – говорят ему еретики. Он успокоился и пошел в деревню к себе. Там его спрашивают, чему его научили те, кто называют себя «совершенные». А крестьянин им и говорит: «Раз у совершенных человеку ничего нельзя, то значит нам, несовершенным, все можно» – и вся деревня стала есть в посты мясо. Прости меня, Господи, за рассказ про такую мерзость! – говорит крестоносец и тоже принимается за кусок мяса.
– А еще они бесчестные люди, – заявил крестоносец с выбитым глазом и совсем без передних зубов. – Любую клятву они дают и тут же нарушают, потому как у них главная заповедь такая: «Клянись и лжесвидетельствуй, но тайны не разглашай!»
В это время мимо проходит монах в коричневой рясе. Он останавливается и присаживается к огню.
– Истину сказал ты, – говорит он, обращаясь к одноглазому. – Но вам, доблестные защитники веры Христовой, надлежит также знать, что люди эти истинные поклонники Сатаны, ибо помимо греха поедания мяса в посты они также предаются ростовщичеству, воровству, убийствам, клятвопреступлениям и всем другим плотским порокам. При этом они грешат с большим воодушевлением и уверенностью, они убеждены в том, что не нуждаются ни в исповеди, ни в покаянии. Им достаточно, по их вере, перед смертью прочесть «Отче наш» и причаститься Святого Духа.
– Вот это вера, – говорит кто-то в темноте, – как раз самая подходящая для нас, воинов…
– Ты хоть понимаешь, что говоришь? – восклицает монах, и глаза его словно сами по себе вспыхивают огнем. – Ты лишь в одном локте от геенны огненной и попадешь в нее, если только завтра же не совершишь подвигов храбрости во имя веры. А глупые слова твои Господь простит тебе на исповеди…
– Нам и так все грехи заранее отпустили как участникам крестового похода, – опять произносит голос в темноте.
– А все-таки ты, Роже, лучше помолчи, – советует ему кто-то. – А то знаешь, что говорят в таких случаях арабы? «Провинившийся язык отрубают вместе с головой».
Возле большого высокого шатра сидит на походном табурете рыцарь в красном сюрко и слушает донесения двух лазутчиков. Рядом прислонен его щит с изображением восстающего льва. Раз так, то, значит, это и есть Симон де Монфор, предводитель войска крестоносцев. Вдруг он поднимает голову и жестом велит лазутчикам отойти в сторону. К нему приближаются несколько рыцарей и давешний скептик Роже де Леве, с черным львом на груди белого сюрко и с нашитым поверх него красным крестом.
– Симон! – запросто обращается к нему подошедший, поскольку он тоже барон и в знатности Монфору ничуть не уступает. – Мы тут поспорили, как отличить еретиков от добрых христиан, ведь завтра нам придется идти на штурм. Вот он, город Безье, в котором, как говорят, засело больше двухсот еретиков «совершенных». Но там ведь есть и праведные христиане, и вот хотелось бы узнать: как лучше всего различить их, чтобы понапрасну не лить христианскую кровь и не совершить лишнего греха?
Не успел Симон де Монфор ответить, как полы занавеси у входа в шатер распахнулись и к рыцарям вышел представитель папы – аббат Арнольд, уже успевший прославиться своим ревностным преследованием ереси.
– Не я говорю тебе, – произнес он многозначительно, – но сам Господь словами библейского псалма Давида отвечает тебе: «Убивайте всех подряд, Бог на небе узнает своих!»
Наутро город Безье был взят штурмом и разграблен, а сам аббат Арнольд отправил папе следующее послание: «И город Безье был взят, причем наши не оказали пощады ни сану, ни возрасту, ни полу, и пало от меча почти 20 тыс. человек. Велико было избиение врагов, разграблен и сожжен был весь город – чудесное свидетельство о страшной Божьей каре».
Да-а, удивительные дела творились в ту эпоху именем Господа, нечего сказать! Остается только удивляться душевной стойкости людей того далекого времени, которые даже после всех этих ужасов находили в себе силы и мужество придерживаться той веры, которую они считали истинной!
Впрочем, и после 1209 года война на юге Франции продолжалась не один год, а несколько десятилетий. В 1218 году во время осады Тулузы погиб Симон де Монфор, убитый камнем из катапульты. В «Песне об Альбигойском походе» о его смерти говорится так: «Если небесное спасение достигается путем убийства женщин и детей, то тогда Симон де Монфор теперь на небесах». Только лишь в 1244 году пала твердыня катаров – замок Монсегюр, а в 1255 году – последний оплот их сопротивления, замок Керибюс в горах Корбьер. Последние катары Лангедока прятались в пещерах вплоть до 1330 года, когда их убежище было открыто. Инквизитор Жак Фурнье приказал замуровать их заживо. Пять лет спустя он взошел на папский престол под именем Бенедикта XII…
Катары нашли убежище в горах Италии. Однако в 1412 году их также выследили, и все они были тоже убиты.
Интересно, что некоторые катары все равно уцелели. Много их жило на Балканах, в частности, в Боснии. И хотя здесь в 1234 году было предано смертной казни множество еретиков, секта их сохранилась до середины XV века и прихода турок. Мусульманам было безразлично, каких доктрин и догматов придерживаются их христианские подданные, лишь бы те не затевали смуту. В этой спокойной обстановке секта катаров умерла сама собой. Многие ее члены добровольно перешли в ислам. Среди мусульман-боснийцев, участников недавней Балканской войны, были и потомки катаров – людей, которым задолго до Лютера и Кальвина чуть было не удалось реформировать католическую церковь.
Впрочем, на борьбе с альбигойцами крестовые походы в Европе против людей, по-своему понимавших христианскую веру, отнюдь не прекратились. В частности, в первой половине XV в., когда Франция и Англия вели между собой Столетнюю войну, такие походы были предприняты против Чехии, объятой движением последователей Яна Гуса – «гуситов». Всего таких походов было пять, однако созданное гуситами народное войско, вооруженное арбалетами, боевыми цепами и первыми образцами огнестрельного оружия, сумело их отразить. Талантливым организатором гуситских войск был разорившийся рыцарь и опытный воин Ян Жижка. Несмотря на то, что, будучи ранен в голову, он вскоре ослеп, Жижка продолжал командовать своими войсками и делал это настолько талантливо, что не потерпел ни одного поражения. Особенно умело Ян Жижка пользовался укреплениями из крестьянских возов, которыми его армия огораживалась против конницы крестоносцев. Эти подвижные крепости так ни разу и не были сокрушены. К тому же, именно гуситы первыми стали устанавливать на возах небольшие пушки и стрелять из них по рыцарям в сражениях на открытой местности. Случалось, рыцари начинали отступать, едва услышав боевые песни гуситов и грохот их возов! Итог крестовых походов против гуситов оказался столь плачевным, что римский папа и германский император вынуждены были призвать на борьбу с ними самих же чехов из более умеренного крыла.