Вячеслав Шестаков – Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни (страница 37)

Так обстоит дело с «вульгарной» любовью. Что же касается возвышенной, «честной» любви, то ее целью является не чувственное желание, а духовная потребность так воплотиться в любимого, чтобы составить с ним единое существо. Поэтому здесь на первом плане стоят не чувственные, а духовные потребности, хотя чувственное и физическое в этой любви так же присутствует. «Верно и то, что любящий, помимо единения духовного желает обрести с любимым союз телесный, чтоб стать единым с ним, но коль это невозможно, раз телам не суждено проникать и растворяться друг в друге, любящий не может удовлетворить такое свое желание, а потому никогда не достигает своей цели; поэтому-то он не может перестать любить и следовательно нельзя любить до определенного предела»[116].

Иными словами, истинная любовь не имеет конца, она всегда бесконечна, беспредельна; конечна лишь «вульгарная», низменная любовь.

Впрочем, Туллия, в соответствии с ее профессией, не осуждает вульгарную любовь. «Я не хочу отрицать, что в этой любви не может быть широты, то есть что не предаются ей люди великие и чистые по природе своей. А потому такая низменная и похотливая любовь может первой оказаться причиной любви честной и благочестивой, как любовь честная и благочестивая может временами переходить к любви похотливой и низменной…»[117].

Кроме того, Туллия вводит в теорию любви совершенно новый элемент, который отсутствовал в теории любви — идею разумного эгоизма как естественной основы любви. «Всякий, кто утверждает, что все влюбленные руководствуются с начала до конца собственными интересами, говорит хорошо и верно, ибо все действия начинаются в субъекте и в нем завершаются, следовательно, каждый любит поначалу только и исключительно себя самого, а затем из любви к себе»[118].

Тициан. Портрет Пьетро Бембо. 1539–1540. Национальная галерея искусства, Вашингтон

В дальнейшем эта идея получает широкое распространение. Мы находим ее у известного итальянского философа-неоплатоника Франческо Патрици, написавшего специальное сочинение «Любовная философия». Этот трактат существенно отличается от традиционных неоплатонических сочинений о любви, в нем уже нет ни мифологии, ни онтологии любви. Уже в начале трактата участники беседы, решившие выяснить вопрос о природе и типах любви, договариваются, что они оставляют в стороне все разговоры платоников о любви, которая, якобы, находится в растения, металлах, элементах и небесах, и будут говорить только о человеческой любви. Патрици делит человеческую любовь на следующие четыре типа: естественную, родственную, дружественную и плотскую, и каждому из этих типов, кроме последнего, он дает подробное описание.

Патрици доказывает, что в основе всех видов любви лежит «филавтия», или любовь к самому себе. И в любви к ближнему, и в любви к друзьям, родителям или женщине мы стремимся прежде всего к собственной пользе, к своему собственному благу. Мы любим ближнего ради своего собственного блага, ибо в отношении к нему мы должны поступать как к самому себе. От любви к друзьям мы также получаем определенную пользу. В своей любви к детям или мы также преследуем собственный интерес, так как через наших детей мы стремимся к собственному бессмертию.

Иными словами, в основе любого вида любви лежит стремление к самосохранению, к собственному интересу. Именно из этого интереса, из филавтии возникает и любовь к детям, к родителям, друзьям или к женщине. В этом нет ничего странного, ибо такова человеческая природа, основанная на любви к самому себе. Необходимо только чтобы правильно понятый личный интерес приводил к всеобщей пользе.

Необходимо отметить, что у Патрици неоплатонизм начинает отрицать самое себя. Место универсальной, объединяющей весь мир гармонии занимает личный интерес. Вместо универсальной мифологии любви Патрици выдвигает утилитарную этику. У Патрици неоплатонизм существенно видоизменяется и, по сути дела, приходит к собственному отрицанию.

Во второй половине XVI века неоплатонизм перестает играть доминирующую роль, которую он играл прежде. Если некоторые неоплатонические идеи сохраняются, то они получают совершенно новое истолкование. Во всяком случае в сочинениях о любви начинают доминировать ни космология или онтология, а психология любви.

В качестве примера может служить диалог Джузеппе Бетусси «Риверта», написанный в 1544 году. В этом обширном сочинении центр тяжести переносится из области онтологии в область этической и психологической мотивации поведения. Бетусси обсуждает большое число спорных вопросов, например: может ли полюбить скупец; кто является более совершенным: любимый или любящий; кто любит сильнее — застенчивый или дерзкий человек; кто более постоянен в любви — мужчина или женщина — и кто из них любит с большим пылом и страстью; что труднее: заслужить благосклонность возлюбленной или сохранить ее. Несомненно, что эти вопросы, впрочем как и способы их обсуждения, носят отголоски куртуазной теории любви и имеют явно схоластический характер. Например, Бетусси спрашивает: что труднее, изображать любовь, не любя, или любя, казаться беспристрастным? Или: делает ли любовь из безумца мудреца или из мудреца безумца?

Правда, наряду с этим в трактате Бетусси содержатся много живых и психологически глубоких наблюдений о чувстве любви, о различии мужской и женской любви, о соединении в любви страха и радости, пользы и вреда, блага и зла. Из любви возникают все страсти, которые наполняют человеческую жизнь. «Когда говорите вы, что всякий влюбленный умирает сотни раз на дню, вы не учитываете, что в этой добровольной смерти заключены для него неизмеримое удовольствие и бесконечное наслаждение, а также жизнь реальная и сладостная. И не будь любви, разве могли бы мы распознать ненависть? Любовь необходима для продолжения рода человеческого, ибо не соедини любовь два любящих тела в едином желании воспроизвести существо себе подобное, прекратилась бы жизнь… Кто, как не любовь, способен объединить всех нас? Кто способен примирить врагов? Кто открывает нам врата вечности? Конечно любовь. И только она способна привести нас через созерцание красоты телесной и смертной к приобщению к красоте вечной и небесной. Ибо истинная любовь не отвращает нас от Бога, но является лестницей, к высшей красоте ведущей»[119]. В этом отрывке из «Раверта» совершенно отчетливо слышны отголоски неоплатонизма, хотя и в несколько христианизированной форме.

У Бетусси меняется и форма рассуждений о любви. Вместо ученого трактата с обязательными ссылками на авторитет древних мыслителей мы находим у него свободный, занимательный диалог с многочисленными литературными вставками — историями, легендами, стихотворными примерами из Данте, Петрарки, Бокаччо. Создается впечатление, что его интересует не столько ученость, сколько занимательность и живость изложения. Ученая, философская традиция смыкается с практическими вопросами жизни, с вопросами морали. Это была новая тенденция, которая получила дальнейшее плодотворное развитие.

Необходимо отметить, что ренессансные трактаты о любви далеко не всегда были отвлеченными и абстрактными сочинениями. Порой они превращались в настоящие художественные произведения с хорошо продуманным сюжетом, живым и энергичным диалогом, большим количеством действующих лиц и описанием природных ландшафтов, на фоне которых развертывается действие. Замечательным образцом подобного рода сочинений является трактат Пьетро Бембо «Азолани» (1505).

Описываемое в этом сочинении действие происходит в живописной местности, в замке, принадлежащем кипрской королеве. Во дворце совершается свадьба одной из придворных дам. В числе приглашенных находятся трое благородных юношей. В жаркий полдень они вместе с тремя благородными дамами удаляются в сад, где в тени деревьев начинают обсуждать вопрос о природе любви. Дискуссия длится три дня. В первый день юноша Перротино подвергает любовь жестокому поруганию, так как он считает ее причиной всех зол. На следующий день другой юноша Джимондо с неменьшим пафосом опровергает критические аргументы своего предшественника и восторженно восхваляет любовь. На третий день уже в присутствии самой королевы третий юноша Лавинелло дополняет выступление двух предшествующих юношей и произносит восторженную речь во славу любви.

Все эти разговоры о любви происходят в утонченном и изысканном стиле, напоминающем по форме игриво-изысканные беседы благородных дам из новелл Бокаччо, хотя темами бесед остаются сложные рассуждения о природе любви.

Подобное превращение научного трактата в художественное произведение можно наблюдать на примере творчества итальянского писателя Бальдассаре Кастильоне. Этот писатель прославился как автор трактата «О придворном», где описывался идеал совершенного придворного как всесторонне развитого человека, обладающего, помимо всех других положительных качеств, знанием того, что такое любовь. Вот почему кружок молодых придворных дам обращается к Пьетро Бембо, прославленному автору «Азолани», с просьбой объяснить некоторые вопросы любовной этики. Бембо разражается страстной речью, в которой он восхваляет высокое предназначение любви. По его словам, любовь — это страстное стремление к красоте, а красота означает победу идеального начала над чувственным. Пьетро Бембо рассуждает о любви следующим образом: «Влюбленный, который ценит красоту лишь в теле, теряет благо и счастье, когда любимая дама, удаляясь, лишает глаза сияния, а душу — блага. Из-за этого любовное воздействие не разогревает сердце, и душевные начала становятся сухими и черствыми. Но память о красоте все-таки движет силы души, так что они стараются распространить духов, которые, найдя пути закрытыми и не имея выхода, поражают душу и приносят ей величайшее страдание, похожее на болезнь детей, когда из нежных десен начинают расти зубы. Появляются слезы, вздохи, горести и муки, так как душа терзается и становится как бы неистовой, пока дорогая красота не явится снова. Тогда душа сразу успокаивается и, сосредотачиваясь на ней, питается столь сладкой пищей, что ни за что не хочет отказываться от этого. Чтобы избежать мучений, связанных с отсутствием красоты, и чтобы радоваться ей без страданий, придворный должен разумом направить все свое желание от тела к одной лишь красоте и как можно больше созерцать простую и чистую красоту саму по себе, не отвлекая ее в воображении от всякой материи»[120].