Вячеслав Шестаков – Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни (страница 31)

Наряду с поэзией трубадуров постепенно возникает и теоретическая литература о любви. Правда, она носит на себе отпечаток схоластического способа мышления. Так, например, французский поэт Гийом де Машо в своем сочинении «Судилище любви» описывает собрание дам и кавалеров, которые спорят по такому вопросу: «Что лучше, чтобы люди дурно говорили о вашей возлюбленной, а вы знали, что она вам верна, или же чтобы люди говорили о ней хорошее, а вы знали за ней дурное». Как мы видим, рассуждения о любви носят здесь несомненный оттенок схоластических споров.

Мастер Святого Иво. Поднос в честь рождения ребенка (Деско да парто) с изображением Сада любви и цветущего луга (на оборотной стороне). Около 1440. Частное собрание

Важнейшим теоретическим документом куртуазной любви является «Трактат о любви» Андреа де Шапелена, написанный в 1174 году. Он был ответом на вопрос герцогини Шампаньи, просившей дать разъяснения по вопросам любовной этики. Поэтому трактат представляет собой прежде всего практическое наставление для влюбленных, относящихся к различным социальным группам.

Шапелен перечисляет двенадцать правил, которым должен следовать влюбленный:

1. Влюбленный должен совершенно отказаться от всякой корысти как от смертельной язвы и бескорыстно служить своей возлюбленной.

2. Он должен соблюдать целомудрие по отношению к той, которую он любит.

3. Он не должен преднамеренно разрушать любовные связи других влюбленных.

4. Влюбленный не должен преследовать ту, которой естественное чувство стыда запрещает выходить замуж.

5. Он должен совершенно отвергать всякую фальшь.

6. Он не должен слишком распространяться о своей любви.

7. Влюбленный должен подчиняться всем приказаниям своей дамы, он должен стать ее слугой в деле Любви.

8. Скромность заключается в том, чтобы получать и давать любовное утешение.

9. Влюбленный не должен говорить злые слова.

10. Он не должен намеренно показывать свою любовь.

11. Влюбленный должен быть вежливым и куртуазным.

12. В утешении любовного влечения влюбленный не должен превышать желаний возлюбленной[97].

Эти советы содержали кодекс куртуазной этики: влюбленному необходимо служить прекрасной Даме, быть вежливым, «куртуазным», следовать ее приказаниям и желаниям и т. д. Впрочем, наряду с практицизмом и склонностью к наставлениям, трактату свойственны и элементы эротизма. Не случайно Шапелен знакомился с «Искусством любви» Овидия и во многом находился под его влиянием, когда писал свой трактат. Сочинение Шапелена получило широкую популярность и было переведено на многие европейские языки. И сегодня он служит замечательным источником по теории и практике куртуазной любви.

В XII веке идея куртуазной любви получила широкое распространение в Европе. Она присутствовала в каждом сегменте «высокой» культуры: в морали, поэзии, спорте, искусстве, социальных ритуалах и военных играх. Этот феномен, получивший название ars armandi, был скорее всего исключительным моментом европейской истории. До сих пор не существовало такой эпохи, где цивилизация в такой степени подражала и стремилась к идеалу любви. Если схоластика представляла собой крайнее напряжение средневекового духа, ориентированного на философскую мысль, то теория куртуазной любви становилась центром всей культуры привилегированного общества.

Поэзия трубадуров, воспевающая культ любви, использовала термин «любовь» в широком смысле, создавая систему ритуалов и аллегорий. Клайв Льюис в своей замечательной книге «Аллегория любви» характеризует куртуазную любовь как «любовь высоко специализированного толка, которую можно охарактеризовать такими чертами, как Смиренность, Куртуазность и Религия любви. Влюбленный всегда принижен… Он служит любви точно так же, как феодальный вассал служит своему лорду. Влюбленный служит своей Даме. Он обращается к ней как midons, что этимологически означает не „моя дама“, а „мой господин“. В целом все это можно описать как процесс любви»[98].

Блюдо с изображением Аллегории любви. 1513.

Городской музей старого искусства, Болонья

Куртуазная любовь — это типичная особенность секуляризованной культуры. Поклонение идеальной Даме заменяет собой поклонение Богу или суверену. Тем самым создается новый кодекс поведения, который объединяет службу господину с эротическими символами. Существовали бесчисленные игры, как, например, «Суды любви», «Замки любви», обсуждавшие антиномичные проблемы любви. При дворах учились говорить языком вечно влюбленных. Аллегории любви были необходимым элементом литературы и поэзии.

Типичный пример средневековой литературы, основанный на эротических темах, — знаменитый «Роман о розе», написанный Гильомом де Лоррисом и Жаном Шопинелем. Это настоящая энциклопедия куртуазной любви со сложной системой аллегорических фигур, таких как Любовь, Красота, Надежда, Страх, Стыд, Веселость, Куртуазность. Эта книга, создавшая новую мифологию любви, была чрезвычайно популярной на протяжении многих веков. В конце концов она оказала влияние на появление поэзии в «сладком новом стиле» (dolce stile nuove) в Италии.

У представителей «сладостного нового стиля» любовь становится постоянной темой их поэзии. Прекрасным образцом в этом отношении является творчество Гвидо Кавальканти (1255–1300). Он был широко известным поэтом, одним из близких друзей Данте. Современников привлекала не только поэзия, но и сама личность Кавальканти, который считался одним из образованнейших людей своего времени. Не случайно Боккаччо в «Декамероне» (V, 19) описывает Кавальканти как мудреца, посрамившего своей логикой дворян, попытавшихся было подшутить над ним.

Среди его поэтических сочинений наибольшее распространение получила «Канцона о любви», которая была не просто поэтическим восхвалением дара любви, но и своеобразным философско-поэтическим трактатом любви в миниатюре. Во всяком случае, исследователи отмечают связь «Канцоны» с ведущими философскими течениями XIII века.

Меня просила — госпожа поведать, Что за явленье — на колени ставит, Но славит нас — любовь оно зовется, Чтоб эту силу — всякий мог изведать.

Так начинает Кавальканти свою канцону. Он подробно говорит о том, где и как зарождается любовь, как она действует на душу человека, какова ее сила и способность. По его словам, любовь меньше связана с разумом, чем с чувствами, более того, часто именно она приводит к помутнению рассудка и даже к смерти.

С умом скучает, зато чувству служит Чудачество к безумью побуждает, Вкушеньем за решенье отвечает; Не различает зла, с пороком дружит. Она приводит к смерти непременно, Коль противоположно потечет Той силе, что влечет живой дорогой…

Суть любви, говорит Кавальканти, заключается в том, что она отвергает пределы, положенные человеку природой. Она уничтожает всякий покой, вызывает у влюбленного смех, слезы, страх, вздохи. При этом скрыть любовь нельзя, хотя и зримых признаков ее не существует: она бесцветна, бестелесна и невидима.

Суть в том, когда пределы естеству В умах отверг размах любви упорной; Покой задорно вовсе отметает, Потом смех, слезы как по волшебству, В глазах таится страх; любви покорный, Как беспризорный бродит. Прилетает Она к достойным, можно поручиться. Едва примчится, вздохи исторгает, Тебя сдвигает с места своего, Жар вожделенья опалит всего (Поймет лишь тот, с кем это приключится). И к ней влачиться казни подвергает. Не предлагает ловкость ничего, Ни ум и не отсутствие его.

Несмотря на то, что в канцоне Кавальканти есть много темных мест, с трудом поддающихся рациональному истолкованию, она была излюбленным предметом для философских размышлений о смысле любви. Марсилио Фичино сделал ее предметом довольно обширного комментария в своем знаменитом трактате о любви. Здесь он пишет: «И все это философ Гвидо Кавальканти искуснейшим образом вложил в свои стихи. Как зеркало, тронутое лучом солнца, в свою очередь светится и отражением этого света воспламеняет помещенную вблизи против него шерсть, так, определяет он, часть души, которую называет и омраченным воображением и памятью, поражается подобно зеркалу, изображением красоты, занимающей место самого солнца, как будто неким лучом, образовывает из него другое изображение, как бы отблеск первого изображения, благодаря которому, подобно шерсти, возгорается сила вожделения и любви. Он добавляет, что первая любовь, возжженная в чувственном вожделении, возникает от формы тела, воспринятой посредством глаз. Но сама эта форма запечатлевается в воображении не таким образом, как она присутствует в материи тела, но без материи, так, однако, как образ какого-нибудь определенного человека, помещенного в означенное место и время. Опять же некоторая разновидность такого рода образа начинает светиться в уме, каковая, кажется, есть не подобие одного какого-нибудь человеческого тела, но скорее общая сущность и определение всего рода человеческого. Итак, подобно тому, как из образа, воображением воспринятого от тела, появляется в чувственном вожделении, преданном телу, Эрот, расположенный к чувствам, так из этой разновидности образа в уме и всеобщей сущности, как в высшей степени далекой от всякого сношения с телом, иной Эрот рождается в воле, в высшей степени далекой от всякого сношения с телом. Одного философ помещает в сладострастие, другого — в созерцание. Первый, по его мнению, направлен на отдельную форму одного-единственного тела, второй — на всеобщую красоту всего человеческого тела. Он говорит, что Эроты противостоят в человеке друг другу и что первый сталкивает вниз к жизни звериной и сладострастной, второй возносит его к жизни ангельской и созерцательной»[99].