Вячеслав Шестаков – Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни (страница 33)

Таким образом, можно характеризовать первый период как поэтический, второй — как философский и третий — как эротико-дидактический. Конечно, каждый период тесно связан друг с другом, и в спорах о женской красоте можно часто встретить элементы космологического понимания любви, а в описаниях любви как космического начала присутствует и эротический элемент. Но все-таки для каждого периода господствующим оказался тот или иной подход.

Такова, в общих чертах, эволюция ренессансной теории любви, которую следует рассмотреть более подробно в контексте общего развития культуры Возрождения.

Как мы уже отмечали выше, тема любви занимала большое место в творчестве итальянских поэтов и писателей XIII века. Итальянская поэзия этой поры была наследницей куртуазной поэзии средневековых трубадуров. Эту традицию можно обнаружить в творчестве Данте, который связывал любовь с творческим вдохновением и воспевал идеал неразделенной любви, который воплощался в образе Беатриче.

«Чтобы философствовать, надо любить», — говорил Данте, но с полным правом он мог сказать и иначе: «чтобы любить, надо философствовать». Во всяком случае, его поэзия проникнута философскими размышлениями и отражает эстетику нарождающейся философии любви, столь свойственную эпохе Возрождения. Быть может, Данте не был еще знаком с философскими трактатами о любви — эта литература только зарождалась в его время — но он мог вникнуть во всю сложную философию любви с помощью своего ученого друга Гвидо Кавальканти.

Любовь Данте к Беатриче — одна из возвышенных страниц мировой литературы. Данте настолько идеализирует свою возлюбленную, так мало сообщает конкретных фактов истории своей любви, что уже его современники усомнились в реальном существовании Беатриче. Жизнеописатель Данте Марио Филельфо пишет: «Я полагаю, что никогда никакой Беатриче не было, а было такое же баснословное существо, как Пандора, осыпанная всеми дарами богов по измышлению поэтов». И хотя впоследствии были найдены многие исторические свидетельства о существовании монны Биче Портинара, сомнение осталось, и вопрос — «а была ли Беатриче» — постоянно возникает в литературе, посвященной жизни и творчеству Данте.

Но, быть может, этот вопрос действительно не так уж важен. Важно то, что сам Данте оставался на протяжении всей своей жизни верен идеалу своей любви. Интерес представляет другое, на что обратил внимание Д. Мережковский в своей книге «Жизнь Данте»: почему Данте говорит о предмете своей любви так, словно он чего-то стыдится или что-то скрывает? Почему он так стремится сделать из нее ангела, а не человека? И не сам ли Данте виноват в том, что уже современники усомнились, была ли Беатриче.

Мережковский находит оригинальный ответ на все эти вопросы. Он сравнивает идеальную любовь Данте с ересями — с учениями альбигойцев, вальденсов, катаров, получившими широкое распространение во Франции во времена Данте. Монтан и Манес учили, что брак греховен, он идет не от бога, а от дьявола, который использует плотскую похоть в своих злых целях. В этом контексте любовь Данте выступает как великая ересь, и если это было бы своевременно понято, то книги Данте сгорели бы в огне святой инквизиции. «Два важных ересиарха — Монтан и Манес; но, может быть, есть и третий — Данте. Верный сын Римской церкви, добрый католик в вере, в любви — „еретик“. Этой книгой, самому Данте непонятной (если бы он понял ее как следует, то не „устыдился“ бы ее) и вот уже семь веков никем не понятой, начинается или мог бы начаться великий религиозный мятеж, восстание в брачной жизни; а говоря на неточном и недостаточном, потому что нерелигиозном, языке наших дней, великая Революция пола»[103].

Еще в большей степени влюбленность как постоянная психологическая и эстетическая установка характерны для Петрарки, вдохновенно воспевавшего Лауру, образ которой символизировал собой всю прелесть мира. Новое у Петрарки по сравнению с куртуазной поэзией позднего средневековья — полное слияние поэтической и жизненной позиции, превращение любви из условного поэтического приема в принцип самой жизни и чувства.

Петрарка создал изощренную форму сонета, которая позволила ему повествовать о страданиях и радостях любви. Эта тема проходит красной нитью через все его творчество. Вот типичный образец тех любовных ламентаций, которые легли в основу так называемого петраркизма:

Прошу, Амур, на помощь мне приди — Написано о милой слишком мало: Перо в руке натруженной устало И вдохновенья пыл ослаб в груди. До совершенства строки доведи, Чтоб цели ни одна не миновала, Затем что равных на земле не знала Мадонна, чудо — смертных посреди. И говорит Амур: «Отвечу прямо, Тебе поможет лишь любовь твоя, — Поверь, что помощь не нужна другая. Такой души от первых дней Адама Не видел мир, и если плачу я, То и тебе скажу — пиши, рыдая».

Как отмечает В. Бибихин, «обновляющая любовь, которая у провансальцев еще казалась (хотя уже не была) только одной темой из многих возможных для человека и поэта, — ночные встречи, предрассветные расставания, клятвы в верности, муки покинутости предполагает ведь, что какая-то жизнь все-таки идет своим чередом, — теперь, пройдя через стильновистов с их „диктатом Амора“ и через Данте с небесным преображением его Беатриче, у Петрарки захватывает без остатка всего человека… Он не оставляет для себя почти никакой интимной жизни вне служения донне, служения славе, служения слову, которое буквально поглощало его с годами все больше — вплоть до последней минуты, заставшей его, согласно устойчивой легенде, над книгами и бумагами. Ему нет ни в чем готовой опоры; любовь, не благоразумная „любовь к богу“ или холодная „любовь к человеку“, а захватывающая влюбленность — единственный узел, на котором укреплена его душа»[104].

3. Неоплатоническая философия любви

Философские трактаты составляют содержание второго периода в развитии ренессансных теорий любви. Следует с самого начала отметить, что эти трактаты представляют большую ценность для развития философии Возрождения, для преодоления средневекового дуализма и обоснования близкого к материализму философского пантеизма, растворяющего дух в материи. Но кроме того эти трактаты имели и несомненно гуманистическое значение, в них шла речь о любви не только как об универсальной космической силе, но и как о естественном человеческом чувстве. Этот нравственно-психологический пафос наполнял философию любви гуманистическим смыслом. По-видимому, этим объясняется тот факт, что начиная с XV века трактаты о любви становятся центром внимания научной и художественной мысли, они широко обсуждаются и комментируются, а их темы воплощаются в картинах выдающихся художников эпохи.

Одним из первых философских сочинений о любви, как мы уже говорили выше, был трактат «Диалоги о любви» Лоренцо Пизано.

Этот трактат представляет особый интерес прежде всего как сочинение, которое носит переходный характер между старым, средневековым, и новым, ренессансным мышлением. С одной стороны, нельзя не видеть в этом трактате продолжение средневековой схоластической традиции. Пизано считает, что источником всякой любви является бог, что любовь представляет собой единство любящих, отказ от своекорыстия и чувственных, телесных желаний и т. д. Подобного рода рассуждения можно найти в любом схоластическом сочинении, где идет речь о почитании бога и божественной любви.

Однако наряду с этим в трактате Лоренцо Пизано присутствуют и черты нового, ренессансного миропонимания. Они проявляются, прежде всего, в ориентации на античную философскую традицию, на сочинения Платона, Аристотеля, Эмпедокла, Цицерона, которые Пизано постоянно цитирует. Любопытно, что философской основой рассуждений Пизано является не Платон и неоплатонизм, а Аристотель с его учением о форме и материи. По словам Пизано, истоки и природа любви содержатся в материи: «Первоматерия вовсе не чужда любви и желания», «материи не чужд любовный зуд и стремление к прекрасному» — эти и подобные высказывания встречаются у Пизано на каждом шагу. Отсюда, из недр материи, возникает чувство любви, которое может подниматься до самых вершин интеллекта.

«Обозревая все с единой точки, — пишет Лоренцо Пизано, — я считаю, что ничто существующее не лишено любви, даже нахожу, что и первоматерия не вовсе чужда любви и желания. Ведь будь она совершенно ничему не подобна и свободна от всякого влечения, невозможно было бы побудить ее к деянию и порождению… Итак, по справедливости и в согласии с мнением божественного Дионисия, и материи не чужд любовный зуд и стремление к благому и прекрасному»[105]. Эти «корешки любви», таящиеся в первоматерии, «любовный зуд», который она испытывает, — все это признаки своеобразного философского гилозоизма, одушевления материи, которое, как известно, было совершенно чуждо средневековому мировоззрению и скорее предвосхищает собой философию Ренессанса.

Большой интерес представляет также и то, что Лоренцо Пизано связывает любовь и красоту, утверждая, что одно без другого не существует. Правда, эта идея высказана у него еще довольно невнятно и остается где-то на заднем плане, уступая место рассуждениям об отношении любви к различным способностям души.