Вячеслав Нескоромных – Континент, плывущий в океане (страница 2)

Впечатление о других странах тоже реально возникало в связи с дедушкой. Дед воевал, прошёл войну, как он сам говаривал, «всю – от и до». Для убедительности аргумента дед показывал на столе ребром ладони рубежи «от» и «до», сдвигая руку из крайней позиции вперёд так же уверенно, как и наступала Красная Армия, изгоняя врага. Дед имел на это право, так как стойко воевал, имел ранения, был награждён медалями, а на войне состоял в звании старшины. В своих не частых рассказах дедушка упоминал незнакомые и манящие названия далёких мест. Тим знал, что ещё есть на Земле немцы, американцы, китайцы и японцы, – о них он слышал в последнее время часто. Но это всё было из области рассказов, слухов, и не могло восприниматься как реальная жизнь. А реальная жизнь, которая была вокруг, совершенно не предполагала расширения горизонтов. И вот неожиданно всё повернулось иначе. И Тим потерялся, совершенно растворился в круговерти событий, смен мест и впечатлений. При этом мальчик часто думал об оставленных родных местах, своих многочисленных двоюродных братьях и сёстрах, дядях и тётях, и, конечно, больше всего о дедушке с бабушкой.

За две недели пути Тим понял, что сейчас он уподоблен вот этим чемоданам и тюкам и должен быть при них. Первое время, когда он ещё этого не усвоил и считал себя вполне самостоятельной личностью, мама очень сердилась. Извлекая Тима из какой-либо щели между киосками или из-под лестницы на вокзале, где он, придумав очередную игру, увлекался, мама просила Тима быть рядом, не отлучаться надолго, а однажды даже плакала, когда он ушёл гулять и загляделся на самолёты за ажурной оградой аэропорта. Это огорчало Тимофея, и он, в конце концов, понял, что от него хотят, и был всегда на виду и под рукой у мамы.

Тим, насупившись (ему очень не нравилось, что его, как девчонку, обвязали платком) и ещё толком не проснувшись, двигал своими тёмными глазами и из-под насупленных бровей наблюдал за тем, как с палубы на баржу переставляли ящики и контейнеры. Заржавелая самоходная баржа раскачивалась невдалеке от теплохода, и казалось невероятным удачное совпадение в одной точке пространства раскачивающихся с различной амплитудой теплохода, баржи и груза на тросах. Но, тем не менее, раз за разом груз попадал на отведённое ему на палубе баржи место. Тим, было уже, придумал игру в капитана, занятого выгрузкой очень важного груза. Малыш взялся молча отдавать команды, подражая голосу из корабельного радио, и ещё больше напустил на себя суровый вид, представляя, что он, – это седой крутогрудый грузный моряк в тельняшке, вросший в палубу крейсера, отдаёт хриплым голосом команды, как был подхвачен маминой рукой и безоговорочно направлен к выходу на открытую часть палубы.

К крану подцепили сетку с уже знакомой платформой, загрузили вещами пассажиров и переправили на баржу. Дошла очередь и до пассажиров. Толкотни при посадке уже не было, так как многие уже не стремились безоговорочно в пункт прибытия. Но смелые люди, конечно, нашлись, и первая партия пассажиров отправилась в кратковременный полёт над волнами.

Тим вместе с мамой оказался на барже со второй группой пассажиров и взмыл в небо, даже не успев испугаться. Оказавшись на барже, он сразу ощутил, что баржа не теплоход: качало сильнее, а в трюме было неуютно. Здесь были устроены деревянные лавки вдоль борта, когда-то покрашенного, а теперь местами облупившегося и поржавевшего, а под потолком раскачивалась, мерно поскрипывая, тусклая лампа в решётке. Было слышно, как волна ударяет в корпус баржи снаружи, и от этого было неспокойно. Ждали ещё с полчаса, затем баржа задрожала мелкой, частой дрожью, напряглась и, наконец, пошла.

Скоро баржа встала у причала, отвесная стена которого была затянута толстыми чёрными брёвнами с вывешенными вдоль всего пирса на стальных цепях большими автомобильными покрышками. Началась невообразимая суета – все стремились скорее оказаться на земле. На берегу толпились встречающие. Они кричали, узнавая прибывших родных и близких людей, махали руками, обозначая своё присутствие, смеялись и радовались, когда прибывшие замечали их. Впрочем, дело двигалось достаточно быстро: с берега бросили широкий настил из досок, и пассажиры хлынули по нему, не ожидая приглашения.

Подхваченный потоком, Тим, нагруженный своим портфелем и сеткой, скоро оказался в конце трапа и вдруг ощутил полёт. Оглядевшись, он увидел, что находится в руках мужчины в незнакомой шубе и шапке, в котором не сразу признал отца. Конечно, разве у кого-то другого могли быть такие сильные руки!

Отец поднял Тима, засмеялся, глядя на него снизу вверх, потом притянул к себе, уколол шершавой щекой и подбородком, поцеловал и поставил на землю. Вспомнились уже подзабытые ощущения, запахи, и Тим засиял широко открытыми глазами и улыбкой, при которой обнаружилась забавная ямочка на правой щеке.

Теперь Тим наблюдал, как по трапу пробивается мама, как она пытается помахать отцу рукой. Но это ей не удавалось, руки мамы были заняты поклажей. Но вот они встретились, обнялись и разом заговорили. Тим хотел подойти к родителям, но его качнуло, и он чуть было не упал, почувствовав незнакомую слабость и неуверенность ног. Земля как будто покачивалась. Между тем мама и отец уже шли от причала, и мама, смеясь, держалась за отца, – и у неё под ногами качалась земля.

2. В ПОСЁЛКЕ

Тёмно-зелёный, обшарпанный, с оцарапанными боками, автомобиль УАЗ – как окрестил его, смеясь, отец – мой «бобик», покрытый выцветшим брезентом, был быстро наполнен чемоданами и свёртками. И теперь, елозя по скользкой заснеженной дороге, преодолевал глубокий и перекрученный многими колёсами снег, вёз измученных нескончаемой дорогой пассажиров дальше.

Две недели пути, похоже, подходили к концу, но это почему-то не радовало Тима. Всё, что было вокруг, настолько разнилось с усвоенным им ранее мироощущением, что новизна обстановки, стремительная смена её, утомила и расстраивала мальчишку. Сказывалась и усталость. Первые дни пути Тим жадно ловил и впитывал всё увиденное, но теперь он устал и хотел одного – оказаться дома, в обстановке и привычной, и свободной. Однако не предвиделось ни первого, ни второго. Впереди было опять что-то новое, которое, несмотря ни на что, предстояло узнать и принять.

Между тем машина катила по, казалось, бесконечной улице, тараня снежные валы колёсами в сторону укрытого плотными облаками пространства. Вдоль дороги стояли облепленные снегом одноэтажные дома и строения посёлка. Всё было в основном построено из брёвен, досок и совершенно завалено снегом.

– Вторая неделя, как снег валит, – говорил между тем отец, близоруко щурясь и кивая на заснеженные дома и дорогу.

В голосе отца прозвучали извинительные нотки. При этом он отчаянно и резво крутил рулевое колесо, лавируя по дороге своим авто и следуя набитой машинами колее.

– Мы в курсе вашей погоды – неделю просидели в аэропорту. Там, в Петропавловске, погода стояла хорошая, а у вас передавали по радио – всё снег да снег валит. Потом решились, сдали билеты на самолёт, купили другие на теплоход, – едва успела: прогноз дали такой, что все из аэропорта кинулись в порт морской. Ну и помучились мы с этой дорогой, а теплоход – это отдельная глава наших странствий. Больше – ни в жизнь, не поплыву, – причитала мама, но при этом счастливо улыбалась, поглядывая то на отца, то на Тимофея, зажатого на заднем сиденье сумками и тюками, которые за дорогу стали насколько знакомыми, настолько и надоедливо-несносными.

Наконец машина миновала последние дома посёлка и пошла по безлюдному снежному полю, за которым едва угадывалась взлохмаченная снежными комьями лента дороги. Это несколько удивило Тима.

– Значит, жить будем не в этом посёлке, а где-то дальше, – понял он. От чего-то на душе стало веселей. Появилась надежда, что в другом посёлке будет явно лучше.

Справа от дороги появился неожиданно и теперь тянулся уходящий за горизонт – насколько хватало глаз, усыпанный снегом, льдинами и бесконечными лоснящимися лентами морской капусты, берег океана. Вспухающие валы тяжёлой воды без устали кидались на пологий песчаный пляж, чернеющий узкой кромкой между белым снежным пространством поля и волнами, на которых гребешками и фонтанчиками вскипали гроздья пены. Волны строптиво выгибались, а затем покорно прогибались, словно под тяжестью своих тяжёлых и, казалось, вязких вод и несли уже знакомый Тиму резкий аптечный запах и редкие льдины. Узкая кромка берега, убегающая вдаль до призрачного мыса, океан и снежное пространство были одинаково безнадёжно пустынны. Глядя на океан, взбухающие валы, возникало ощущение некоего назревающего грандиозного события.

– Океан, – выдохнул, кивнув в сторону берега, отец, – от него много беспокойства. Вот нынче летом была тревога о возможном цунами. Прогноз был по землетрясению на шельфе близ побережья, и весь прибрежный посёлок, где располагается порт, эвакуировали к нам в село, подальше от берега. Суета была невообразимая! Все автомашины у нас изъяли по приказу для перевозки жителей Усть-Камчатска, а народ селили временно по всем свободным помещениям в нашем посёлке.

– Значит, у нас в посёлке безопасно? – задала насторожённо вопрос мама.