Вячеслав Нескоромных – Континент, плывущий в океане (страница 1)
Вячеслав Нескоромных
Континент, плывущий в океане
НА ТЕПЛОХОДЕ
Хмурым ноябрьским утром, на самом рассвете, теплоход встал на якорь. Утро этого дня было более похоже на некоторое кратковременное просветление после кромешной, ветреной и снежной ночи: появления солнца не предвиделось.
Шквалы ветра, наполненные тяжёлым мокрым снегом, наваливались на корабль с необычайной яростью. Теплоход вздрагивал, валился на бок, возвращался назад, словно огромный «Ванька-встанька», напрягал, тужась, свои механические силы, вновь и вновь взбирался, потрескивая механическими швами и стыками, на бесчисленные валы океана, названного по какому-то недоразумению Тихим.
Под теплоходом разверзлась глубина мировой Бездны – иного, мало понятного земным жителям подвижно-зыбкого Континента со своими законами океанической жизни, подводными горными хребтами и впадинами, скрытыми разломами и вулканами, течениями и водоворотами, такими разнообразными жителями – полупрозрачными, незримыми, яркими и малозаметными, крохотными особями и шумными гигантами. Корабль вторгся в ход процессов и устремлений этой зыбкой, готовой поглотить всё ей доступное, громадины, и океан методично, настойчиво, неутомимо пытался делать с теплоходом то, что желал.
Но теплоход стойко держал курс, словно птаха на ветру, раскачиваясь на изрытой волнами поверхности, рыская и зависая в точке, скользя по непрерывно трансформируемому рельефу этой бесконечной по протяжённости и неограниченной по направлениям дороге, охватывающей более двух третей площади планеты. Корабль то возносило к небесам, что позволяло видеть окрест далёкую однообразно горбатую и пепельно-свинцовую, живо шевелящуюся мышцами волн перспективу, то опускало крайне решительно вниз меж водяных холмов, и тогда можно было видеть только покатую, изрытую всполохами брызг и пены стену из вздыбленной воды и краешек неба над головой. Всем, кто зачарованно смотрел на эту периодически меняющуюся картину, оставалось только ждать и надеяться, что океан вернёт теплоход на гребень волны из разверзшегося под судном провала и угомонится со временем, устав раскачивать тех, кто решился на плавание накануне зимы, когда штормы, разгулявшись, вершат гигантскую работу без устали, раскачивая зыбкий континент.
Шторм вконец измотал пассажиров, державших путь на север вдоль восточного побережья Камчатки. Теплоход, особенно на нижних его палубах, уже не казался надёжным оплотом в сравнении с тем, каким внушительным крепким гигантом он показался в порту у корабельного пирса.
Каюты теплохода, особенно нижние, пропахли кислым, воздух был несвежим, и измученные люди молча лежали на койках в два яруса, безропотно принимая тяготы этого для большинства из них первого в жизни значительного и мучительного из-за шторма морского перехода. Даже дети, всегда более стойко переносящие качку, настолько утомились, что уже не хныкали, а усталые сидели на кроватях и вяло пытались играть.
Затхлая атмосфера кают была тягостна, но выйти на палубу из-за качки было непросто. Тем не менее, одинокие фигуры появлялись на закрытой палубе теплохода. Люди пытались выйти и на открытую ветрам корму, стремясь хоть немного глотнуть свежего воздуха. Возвращались скоро, охмелевшие от порывов холодного сырого морского воздуха, залепленные от головы до ног снегом, с тоской в глазах и лицами людей, обрекающих себя на тяжёлое испытание. Потолкавшись на палубе, измученные пассажиры спускались вниз в свои каюты в надежде забыться, уснуть, чтобы хоть как-то пережить треклятую качку.
Под впечатлением величия океана вспоминались стихотворные строки Юлия Кима:
«
Акул, впрочем, заметно не было, но глубина была необычайной, и представление о том, что колышется под кораблём несколько километров солёной стылой жгучей воды, представлялось невероятным.
Этот рейс был последним в навигацию на исходе года, и судно было перегружено. Теплоход двигался в сплошном снежном стремительном потоке уже вторые сутки, в который попал сразу после выхода из Авачинской бухты.
На закрытой палубе теплохода, на стене размещался красочный стенд с картой акватории Дальнего Востока с указанием маршрутов теплохода, что бороздил неспокойный беснующийся перед зимой океан, закрывая навигацию.
Тимка – мальчуган восьми лет – с интересом разглядывал большую карту, на которой маршруты теплохода были прорисованы яркими линиями.
– А вот здесь мы теперь плывём, мальчик, – раздалось над головой Тимофея, и он, не оборачиваясь, а запрокинув голову, посмотрел на взрослую молодую женщину снизу вверх. Та, отметив оригинальность момента, рассмеялась.
– Ты кто?
– Я Тимка, плыву с мамой к папе.
– Я вот тоже плыву, – немножко печально ответила собеседница и продолжила:
– Тебе нравится Камчатка?
Тим пожал плечами и показал на карту, на вытянутый полуостров, его обтекаемый рыбий контур посреди омывающих береговые изгибы вод, рисунки с горными хребтами и пускающими дымы главными вулканами полуострова:
– Камчатка сама похожа на плывущий в океане корабль.
Женщина улыбнулась и закивала головой:
– Выходит, мы на корабле плывём мимо плывущей в океане Камчатки? Здорово! Знаешь, Тим, я учу детей в школе географии и твоё сравнение Камчатки с кораблём запомню, и буду рассказывать на уроках своим ученикам.
– И то верно, – продолжила, несколько повеселев, учительница-пассажир, – Камчатка вся наполнена морскими ветрами, как мы с тобой на этой палубе плывущего по океану теплохода. Летом и зимой морские ветры также правят погодой на этом замечательном плывущем среди океана полуострове.
– А ещё горы на картинке дымят, как трубы парохода, – Тим показал на карту и прорисованные художником вулканы с клубящимся над ними дымом.
– Это вулканы, Тимка. Ну, ты брат, фантазёр, – уже рассмеялась женщина, и было заметно, как она повеселела.
Двигаясь вдоль побережья полуострова, теплоход делал остановки, вставал на якорь, и часть пассажиров и грузы отправлялись на берег. Это уже была вторая остановка теплохода за рейс, первая была сделана у острова Витуса Беринга. Некоторое разнообразие перехода мало позабавило путешественников, ибо что-то увидеть вокруг было невозможно из-за сплошной снежной пелены и вечерних сумерек.
Ветер ненадолго стих, и часть пассажиров с помощью корабельного крана, разместившись на площадке, огороженной высокой сеткой, сплетённой из канатов, перебрались на баржу, куда также перегрузили вещи и многочисленные ящики и контейнеры. Загрузившись, баржа задрожала-завибрировала, преодолевая инерцию, и, вытряхивая из себя клубы сизого дыма, тронулась с места и скоро растворилась в снежной пелене. Плотность снега казалась невероятной: было не видно даже воды и возникало впечатление парения баржи в совершенно нереальном снежном клубящемся пространстве. Всё вокруг: снег стеной, парашюты снежинок, лохматых, размером с бабочек, полёт сетчатой площадки с насторожёнными людьми над водой и заснеженным теплоходом делали мир совершенно необычным и полным таинственного очарования и ожиданий грядущих испытаний.
Избавившись от части пассажиров и груза, теплоход, громыхая массивной цепью, снялся с якоря и взял курс в Камчатский залив. Некоторое оживление пассажиров после остановки улеглось, и только ещё некоторое время звучал вопрос:
– А нас тоже будут выгружать в этой кошёлке?
Знающие пассажиры отвечали:
– Да, в Усть-Камчатске теплоход тоже становится на рейде и к пирсу не подходит.
Это означало:
– Да, в кошёлке.
И от этого тревога и тягостное чувство ожидания усиливались, и многим первопроходцам становилось немного не по себе: всё же полёт в столь экзотическом сооружении многих несколько пугал.
И вот дождались те пассажиры, кто направлялся в порт Усть-Камчатск. Пассажиров разбудил динамик радио, объявивший простуженным голосом, что через полчаса начнётся выгрузка пассажиров, прибывших по месту назначения. Теплоход встал на якорь ещё в полной темноте, а выгрузку начали только утром, когда немного просветлело. В заливе качало тише, и, хотя теплоход по-прежнему раскачивался и кренился, ослабление качки воспринималось как облегчение, и пассажиры разоспались под утро.
После объявления о прибытии в порт Усть-Камчатск началось всеобщие волнение и суета: укладывались спешно вещи, одевались дети, пассажиры потянулись на палубу. Груды чемоданов, тюков и свёртков запрудили все проходы закрытой палубы. Матросы, пробегавшие с кормы на нос судна и обратно, незлобно поругивались, преодолевая эти препятствия. На кучах вещей восседали сонные ребятишки, деловито прижимая, кто школьный ранец, а кто ещё и куклу.
Тим, как называли Тимофея родные и близкие люди, кареглазый мальчик, тщательно упакованный в пальто, шапку и дополнительно замотанный маминой шалью, стоял у вещей и был грустен. Для грусти у мальчика были свои личные причины.
Прожив почти семь лет у дедушки и бабушки безвыездно в далёкой сибирской деревне и считая, что мир вокруг ограничен несколькими такими же деревнями, в которых проживали жизнь сельских жителей многочисленные родные, получил такой заряд впечатлений за время, проведённое в дороге, что воспринимал происходящее как сон или грёзы. Правда, он знал, конечно, что ещё есть Москва и Чёрное море, куда однажды ездил в санаторий дедушка, а ещё другие страны, но это знание было равнозначно сведениям о Луне, поскольку никак не влияло на Тимкину жизнь.