Вячеслав Михеев – Отражение (страница 6)

— Береги свою Елизавету, Летов. Хрусталь, он ведь бьется легко. Очень легко.

Дмитрий побледнел еще сильнее. Кровь отхлынула от его лица так, что губы стали серыми. «Откуда?.. Откуда он знает её имя? — эта мысль забилась в черепной коробке, как птица в клетке. — Кто сказал ему? Кто выдал? Или он следил? За ней? За мной?» Перед его глазами встало видение: Лиза, одна, беззащитная, выходящая из дома на Пречистенке, а за ней из тени арки следят эти страшные, угольные глаза.

Городовые вывели Фролова, его шаги затихли в ночи, а в подвале остался только запах керосина, страх и липкое, невыносимое чувство вины, которое парализовало Дмитрия. Он стоял, опустошенный, посреди замерших рабочих, и понимал: только что закончилась его прежняя жизнь и началась другая — жизнь, в которой за каждым углом таится угроза, а хрусталь, действительно, разбивается от одного неосторожного прикосновения.

ГАЗЕТНАЯ ХРОНИКА

*Вырезка из газеты «Русские ведомости», № 92, 2 апреля 1915 года.*

> **РАСТУЩАЯ ДОРОГОВИЗНА И НАСТРОЕНИЯ В СТОЛИЦАХ**

>

> *«По данным Московской городской управы, цены на предметы первой необходимости продолжают неуклонный рост. Пуд ржаной муки достиг невиданной отметки в 1 рубль 80 копеек (против 90 копеек в 1913 году). Сахарный песок подорожал до 18 копеек за фунт. Наблюдается дефицит керосина и дров.*

>

> *Особую тревогу вызывают настроения на фабриках и заводах. Несмотря на патриотический подъем первых месяцев войны, усталость и дороговизна порождают почву для противоправной агитации. Полиция пресекает деятельность подпольных кружков, но, как отмечают эксперты, влияние революционных партий (особенно РСДРП) среди рабочих сохраняется.*

>

> *Вчерашний день ознаменовался очередным задержанием известного агитатора К. Фролова на фабрике товарищества Летова, однако за недостатком улик оный был отпущен под гласный надзор».*

---

**Историческая справка:**

* **Инфляция военного времени:** К 1915 году цены в России выросли примерно вдвое по сравнению с 1913 годом. К 1917 году они вырастут в 8-10 раз. Это был один из главных факторов революционных настроений.

* **РСДРП (большевики и меньшевики):** Российская социал-демократическая рабочая партия, расколовшаяся на фракции в 1903 году. К 1915 году большевики во главе с Лениным (находившимся в эмиграции в Швейцарии) занимали пораженческую позицию — желали поражения царскому правительству в войне для ускорения революции.

* **Гласный надзор:** Полицейская мера, при которой подозреваемый не арестовывался, но должен был регулярно являться в участок и не мог покидать город. Широко применялась против революционеров.

* **Русско-японская война 1904-1905:** Закончилась позорным поражением России, что стало одной из причин революции 1905 года и подорвало авторитет власти.

* **Сухаревка:** Знаменитый московский рынок, который в годы войны превратился в центр черного рынка («мешочничества») и спекуляции.

ГЛАВА 4. ВЕНЧАНИЕ ПОД ДУЛАМИ

*Москва. Ноябрь 1917 года.*

Москва горела. Горела не привычными пожарами деревянных слобод, а огнем гражданской смуты, кровавым, безжалостным, разрывавшим само тело Первопрестольной. Октябрьский переворот, случившийся в Петрограде под аккомпанемент холостого залпа «Авроры», докатился сюда не быстрой и бескровной волной, а тяжелой, ухабистой лавиной, захлебнувшейся в упорном сопротивлении. Москва огрызалась. Здесь еще оставались островки старого мира, и они сражались с отчаянием обреченных.

По древним, выщербленным стенам Кремля, по куполам соборов, били прямой наводкой трехдюймовые орудия красногвардейцев, установленные на Швивой горке и у храма Христа Спасителя. Юнкера Александровского военного училища, совсем еще мальчики с погонами на шинелях, забаррикадировались у Никольских ворот и у арсенала, поливая свинцом цепи красногвардейцев, ползущие по брусчатке. Воздух разрывался от винтовочных залпов, перемежающихся глухими, утробными разрывами гранат. Снаряды, предназначавшиеся для германских окопов, теперь вгрызались в стены Чудова монастыря и кремлевских палат, превращая святыни в груды битого кирпича и облака известковой пыли. На перекрестках горели баррикады из опрокинутых трамвайных вагонов и мешков с песком, и ветер гнал по мостовым обрывки газет, смешанные с колючей снежной крупой.

Особняк Летовых на Пречистенке, еще недавно дышавший бархатной тишиной и уютом, превратился в осажденную, молчаливую крепость, готовящуюся к последнему приступу. Окна первого и второго этажей были наспех забиты дубовыми досками, снятыми с оранжереи, и укреплены изнутри бронзовыми канделябрами и тяжелыми томами энциклопедий. Парадные двери, украшенные резными вензелями, заложили мебелью красного дерева — стульями, комодами, даже роялем, — превратив холл в хаотический бастион.

Внутри, в большой гостиной, где еще недавно звучали романсы Глинки и тихо шелестели шелковые платья, теперь стоял сырой, промозглый холод, просачивающийся сквозь щели в досках, и витал тяжелый, липкий дух страха. Пахло пылью, запустением и карболкой, которой наспех промывали раны. Дмитрий Иванович Летов, облаченный в офицерскую форму с полевыми погонами поручика, сидел на корточках у окна, привалившись спиной к холодной стене. В правой руке он сжимал револьвер системы «Наган», заряженный всеми семью патронами. Его лицо, когда-то светившееся юношеской, почти святой верой, осунулось и потемнело; скулы заострились, глаза глубоко провалились в орбиты, и в них больше не было той чистой, безмятежной голубизны. Теперь там плескалась муть — смесь усталости, отчаяния и какого-то нового, незнакомого ему доселе чувства. Жесткой, обжигающей ненависти.

Внутренний монолог его был похож на молитву, обращенную в пустоту. «Господи, за что? Я верил. Я искренне верил, что народ и царь — едины. Что мы — одна семья. Я строил для них столовые, я крестил их детей, я платил им премии. Я отдавал им свою душу... А теперь они жгут и грабят. На моих глазах толпа стащила с пролетки седого генерала, кричала ему в лицо матерную брань, плевала в его Георгиевский крест... Я видел, как пьяный матрос с размаху бил старуху прикладом за то, что она была в шляпке. За что? Что мы им сделали, кроме добра?» Перед его внутренним взором вставал образ Фролова — те немигающие, угольные глаза, что мерещились ему в кошмарах последние два года. «Это он. Я знаю, он придет. Он тогда обещал. И он сдержит слово».

В подвале, где хранились остатки фамильного серебра и банки с вареньем, сидела Елизавета, обхватив руками Анну Сергеевну. Старуха была почти невменяема от страха; она сидела, укутанная в меховую ротонду, и мелко, безостановочно трясла головой, шепча пересохшими губами обрывки молитв. Елизавета за эти дни похудела так, что ее лицо, обрамленное пепельными, давно не мытыми волосами, стало похоже на лик иконы, писанной строгим, постным монахом-иконописцем: одни глаза, огромные, серые, казалось, заняли половину лица. В ледяных пальцах она сжимала то самое маленькое серебряное распятие, которое Дмитрий носил с собой на фабрику и которое он, уходя дежурить наверх, сунул ей в руки.

Она не плакала. В ней, перегорев, иссякли слезы. Внутри шла другая, страшная работа. «Господи, я готова. Я сирота, я всегда это знала. Я не боюсь умереть. Но они... Дима и матушка... Ты не можешь допустить, чтобы их убили. Они — всё, что у меня есть. Если нужно заплатить собой — я заплачу. Только бы они жили. Сотвори чудо. Пошли нам спасение». Но в глубине души, там, где живет инстинкт, она уже чувствовала: чуда не будет. Бог покинул этот дом, ушел вслед за дымом от горящих усадеб.

Сверху, из-за забитых окон, донесся гулкий, нарастающий шум — топот десятков сапог по мерзлому булыжнику, лязг затворов, грубая, матерная брань.

— Дима, казаки? — с надеждой, захлебываясь, спросила Анна Сергеевна. — Слава тебе Господи, дошли...

Но Дмитрий, выглянув в щель, только покачал головой. Нет, не казаки. В сером предрассветном сумраке он разглядел красные банты на папахах, матросские ленточки, развевающиеся на ветру, кожаные куртки поверх грязных шинелей. Отряд вооруженных людей окружал дом.

Глухой удар прикладом вышиб замок, и входная дверь, заложенная мебелью, содрогнулась. Еще удар. И еще. С грохотом, треском ломающегося дерева, баррикада рухнула. В дом, впуская клубы морозного пара и смрад уличного дыма, ворвались люди. Они не походили на грабителей — они были методичны, как солдаты. Рассыпались по комнатам, переворачивая мебель, срывая портьеры, искали не ценности, а самих хозяев. И нашли.

В гостиную, расталкивая двух матросов с «гангренами» на бескозырках — надпись «Гангут», — вошел он. Константин Фролов. Дмитрий узнал его мгновенно, еще до того, как разглядел лицо, — по той хищной, звериной грации движений, по тому, как он нес себя в этом доме.

Фролов изменился. Растаяла, как дым, былая робость фабричного мастерового. Теперь на нем была добротная, хоть и потертая, черная кожанка, перетянутая портупеей, на груди висел в потертой деревянной кобуре тяжелый «Маузер», на рукаве алела красная повязка с корявыми чернильными буквами «ВРК». Он стал тяжелее, массивнее, словно власть, свалившаяся на него, обрела физический вес. Это был уже не просто ткач, а комиссар Военно-революционного комитета, человек, за спиной которого стояла сила нового, страшного бога — Истории, пишущей свои приговоры кровью.