Вячеслав Михеев – Отражение (страница 7)

Он вошел в гостиную и остановился, медленно обводя взглядом разгромленную комнату, сбитые портреты предков, разорванную обивку. Его ноздри раздувались, впитывая запах чужого, ненавистного ему с детства быта — воска, старого дерева, французских духов. Внутри него боролись два чувства. Одно — холодное, железное удовлетворение комиссара, выполняющего приказ партии. «Вот он, осиное гнездо эксплуататоров. Эти стены, этот паркет, эти картины — все это построено на костях моих братьев. Справедливость, наконец, пришла сюда». Другое — темное, вязкое, почти тошнотворное — было сугубо личным. Два года он ждал этой минуты. Два года образ этого барина и, главное, той девушки, Елизаветы, стоял у него перед глазами. Он не просто хотел отомстить. Он хотел обладать. Хотел доказать, что он, Константин, выше и сильнее.

Его взгляд, скользнув по сжавшемуся в углу Дмитрию, по старухе, остановился, наконец, на Елизавете, которую матросы, грубо схватив за плечи, вытащили из подвала. В этом взгляде не было злорадного торжества, как ожидал Дмитрий. В нем было что-то иное — та самая, собственническая, голодная страсть, что зародилась в подвале на Хитровке, когда она, сама того не зная, протянула ему узелок с хлебом. «Ты, — казалось, говорили его глаза, — ты здесь. Ты та, ради кого я шел через кровь. Я пришел взять свое».

— Летов, — голос Константина прозвучал на удивление ровно, почти официально, без крика и истерики, и от этого было еще страшнее. — Как представитель новой, рабоче-крестьянской власти, я объявляю этот дом и все имущество реквизированным в собственность Республики. А вас, поручик Дмитрий Иванович Летов, как офицера контрреволюционной армии, ожидает суд Военно-революционного трибунала. Приговор может быть только один. Вы сами понимаете.

Дмитрий, с наганом в руке, сделал резкое движение, выбрасывая оружие вперед. Но двое здоровенных матросов с бушлатами нараспашку мгновенно скрутили ему руки, выворачивая кисти с профессиональной жестокостью. Револьвер с глухим стуком упал на паркет.

— Твои родители, — Константин кивнул на Анну Сергеевну, которая забилась в истерике, — тоже поедут на Лубянку, в подвалы. Времена нынче суровые. Буржуазия, как класс, отвечает за всё. За войну, за голод, за разруху. Вы свой хруст французской булки не отмоете никакой молитвой.

И тогда Елизавета шагнула вперед. Она высвободилась из рук державшего ее матроса и встала между Константином и Дмитрием, расправив плечи, заслоняя собой любимого. Лицо ее, бледное до голубизны, было спокойно, только на шее судорожно билась тонкая жилка. Внутри нее все звенело от ужаса, но она нашла в себе силы. «Господи, прости меня. Если для этого нужно предать себя — я предам. Только спаси их».

— Умоляю вас... — голос ее был тих, но тверд. — Оставьте их. Они старые. Они никому никогда не причинили зла. Его мать... она не переживет тюрьмы. Берите меня. Делайте со мной всё, что хотите, но отпустите их. Сейчас. Дайте им уйти.

Константин замер. Ее слова, ее голос ударили его сильнее, чем любое лезвие. Он смотрел на нее и впервые за долгое время почувствовал, как дрогнуло что-то внутри его стальной брони. В нем боролись комиссар и мужчина. Комиссар, верный ученик Ильича, знал: классовое милосердие есть преступление. Враг должен быть уничтожен без остатка. Но мужчина... Мужчина смотрел на эту хрупкую девушку с иконописным лицом и понимал, что без нее его победа — пыль. Что его власть, его маузер, его красная повязка — все это пусто, если она не увидит в нем силу, достойную поклонения. Он хотел не убить ее. Он хотел, чтобы она покорилась ему. По-настоящему.

— Есть один способ, — произнес он медленно, растягивая слова. В комнате повисла гулкая тишина, нарушаемая только всхлипами Анны Сергеевны. — Способ, который спасет всех. Даже тебя, Летов. Ты уедешь. Сегодня же. На Дон, к белым. Скатертью дорога. Я лично дам тебе пропуск через заставы, за подписью комитета. Твои родители останутся здесь, под домашним арестом, но живыми и в тепле.

— Цена? — хрипло, с ненавистью спросил Дмитрий, сплевывая кровь из рассеченной о чей-то кулак губы. Он уже знал, каков будет ответ, и сердце его обрывалось в бездну.

Константин повернулся к Елизавете, и его взгляд стал почти осязаемым, как прикосновение к голой коже.

— Она станет моей женой. Сегодня. Сейчас.

В комнате повисла тишина — не просто молчание, а звенящая, как перетянутая струна перед разрывом. Казалось, даже Анна Сергеевна перестала дышать. Дмитрий дернулся с такой силой, что едва не вырвался из рук матросов. «Зверь! Скотина! — билось у него в висках. — Да лучше смерть! Лучше я сам убью ее и себя, чем...» Но его взгляд встретился со взглядом Елизаветы. В ее глазах он прочитал не страх и не мольбу. Там была твердая, ледяная решимость и бесконечная любовь к нему.

— Ты сумасшедший, — прошептал Дмитрий, но уже без силы в голосе. — Она никогда... Она не твоя вещь...

— Она согласится, — спокойно, будто констатируя медицинский факт, перебил Константин. — Потому что она любит тебя. И любит их. Это сильнее гордости.

Елизавета смотрела куда-то сквозь стены, туда, где за серой пеленой рассвета догорали баррикады и умирал старый мир. Она поняла в этот миг с ужасающей ясностью, что Бог, которого она молила о заступничестве, ушел. Оставил этот дом. И что теперь здесь, в этой разгромленной гостиной, правит другая сила — грубая, безжалостная, требующая не молитвы, а жертвы. Ее мысли были холодны и прозрачны, как лед: «Я всегда знала, что я — сирота. Что мое счастье было дано мне лишь на время. Я жила в золотой клетке, и теперь пришла пора платить за это. Если я могу спасти их своей жизнью — пусть так. Это мой крест. Моя Голгофа. Дима будет жить. Дима уедет. Это всё, что имеет значение».

— Я согласна, — сказала она голосом, в котором не осталось ничего человеческого — ни слез, ни интонаций, лишь пустой, бестелесный звук. — Дима, уезжай. Прошу тебя. Живи. Это всё, о чем я тебя прошу.

Дмитрий хотел кричать, хотел проклинать, но слова застряли в горле. Он увидел, как двое красногвардейцев уже волокут к столу старую, чудом уцелевшую домовую книгу, как Константин достает из полевой сумки походную чернильницу, как матросы, глумясь, строят подобие аналоя из перевернутого ящика. «Боже, за что Ты оставил нас? — шептал он про себя. — Я верил Тебе. Я служил Тебе. Я хотел, чтобы мир держался Небом...»

Через час в пустом, оскверненном зале, где еще пахло порохом и мокрыми шинелями, без попа, без венцов, без ликов Спасителя и Богородицы, под направленными дулами винтовок матросов, состоялось это чудовищное, надрывное действо. Комиссар ВРК Константин Фролов размашисто, с жирным нажимом, расписался в графе домовой книги, напротив фамилии Елизаветы. Она стояла неподвижно, как мраморное изваяние, не поднимая глаз, глядя куда-то в пол, в щель между дубовыми плашками паркета. Когда он взял ее руку, чтобы зафиксировать союз, она не отдернула ее. Рука была холодной, как лед, безвольной и безжизненной, словно у покойницы.

Дмитрия, скрутившего руки за спиной, потащили к выходу. Он оглянулся на пороге родного дома, где теперь, с торжествующей улыбкой на губах, хозяйничал человек, укравший его жизнь. Их взгляды встретились в последний раз. Константин смотрел на него с чувством превосходства, почти жалости. «Видишь, барин? Ты проиграл. Она теперь моя. Твой Бог тебе не помог. Я сам — бог этого нового мира». Дмитрий не отвел взгляда. В его сердце, разрываясь от боли и унижения, родилось нечто новое, черное и тяжелое, как чугунное ядро. Это была уже не просто злость. Это была Ненависть — холодная, выжженная, не знающая пощады, которая отныне будет питать его долгие месяцы на Дону, в Ледяном походе, в боях.

Его вытолкали на улицу, в морозную, колючую крупу. Он упал на колени в грязный снег, и последнее, что он услышал, был тихий, надрывный вскрик Елизаветы, тотчас же заглушённый грубым смехом матросов. Поднявшись, он пошел прочь, не оборачиваясь, сжимая в кармане смятый пропуск и чувствуя, как в душе, вместо прежней веры, разгорается адское пламя мести, которое не погаснет уже никогда.

ГАЗЕТНАЯ ХРОНИКА

*Вырезка из газеты «Известия Московского Военно-Революционного Комитета», № 3, 4 ноября 1917 года.*

> **ПОБЕДА РЕВОЛЮЦИИ В МОСКВЕ!**

>

> *«Товарищи! Рабочие и солдаты! Сопротивление юнкеров и белогвардейцев сломлено. Кремль взят штурмом. Буржуазная контрреволюция, пытавшаяся утопить в крови народную власть, повержена.*

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.