Вячеслав Михеев – Небодыры (страница 2)

Кира села, чувствуя, как предательски дрожат руки. Она спрятала их под стол, но он заметил.

— Ты боишься, — сказал он утвердительно.

— Да.

— Чего именно?

Она задумалась. Странный вопрос. Всего, хотелось ответить. Высоты. Скорости. Удара о землю. Того, что парашют не раскроется. Того, что раскроется, но запутается. Того, что…

— Я боюсь потерять контроль, — сказала она наконец. И удивилась собственным словам. — На земле я всё контролирую. Каждую деталь. А там… — она кивнула в сторону окна, где синело небо, — там я ничего не контролирую.

Максим молчал несколько секунд. Потом кивнул:

— Хорошо. Честно.

— Разве это хорошо?

— Это правда. А правда лучше, чем бравада. — Он взял со стола планшет, открыл какую-то таблицу. — Знаешь, сколько из тех, кто приходит сюда впервые, говорят, что не боятся?

— Сколько?

— Почти все. Врут, конечно. И это плохо. Потому что страх — это инстинкт, который спасает жизнь. Вопрос не в том, чтобы его убрать. Вопрос в том, чтобы научиться с ним работать.

Кира смотрела на него. У него было странное лицо — будто вырезанное из дерева грубым инструментом. Резкие линии, глубокие тени под скулами, морщины, не соответствовавшие возрасту. И глаза. Холодные, серые, оценивающие. Глаза человека, который видел слишком многое и перестал удивляться.

Но в глубине этих глаз она заметила что-то ещё. Какую-то застарелую боль, тщательно упрятанную под спокойствием.

— Вы давно прыгаете? — спросила она.

— Шестнадцать лет.

— И вам не страшно? Совсем?

Максим помедлил с ответом.

— Страшно, — сказал он негромко. — Каждый раз. Если перестанет быть страшно — я уйду. Потому что это будет значить, что я потерял уважение к небу. А небо ошибок не прощает.

Она почему-то вспомнила: отец говорил что-то похожее. Только про море. «Если перестанешь бояться — утонешь».

— Ладно, — Максим поднялся. — Теория — потом. Сначала я покажу тебе, что такое подвесная система. Пошли.

---

Следующий час Кира провела, вися в лямках под потолком.

Это было унизительно. И необходимо.

Максим заставил её отрабатывать позу свободного падения: прогнуться в пояснице, руки и ноги расставлены, голова поднята. Висишь — и изображаешь из себя морскую звезду, пока инструктор ходит вокруг и поправляет каждую мелочь.

— Таз выше. Выше, я сказал. Ты не на пляже, ты в воздушном потоке. Если будешь висеть как мешок, тебя закрутит.

— Я стараюсь.

— Плохо стараешься. Ещё раз.

Она стиснула зубы. Пот заливал глаза. Мышцы ныли. Но она делала, снова и снова, пока не услышала скупое «сойдёт».

Потом он показал ей парашют. Настоящий, уложенный в ранец. Объяснил устройство: основной купол, запассной, прибор-страховщик, кольцо, подушка отцепки. Термины сыпались как горох: стренга, ползун, рифление, фрифлай-контейнер. Кира слушала, кивала, записывала в телефон. Голова шла кругом.

— …прибор автоматически введёт запассной купол на высоте трёхсот метров, если ты не сделаешь это сама. Но ты сделаешь. Потому что это твоя задача. Твоя ответственность. Запомни главное правило небодыра.

— Небодыра?

— Так мы себя называем. Те, кто дырявит небо. — В его голосе впервые промелькнула тень иронии. — Правило номер один: никто не прыгнет за тебя. Ты стоишь на срезе люка — и ты одна. Инструктор рядом, пилот в кабине, но решение шагнуть принимаешь только ты. Только ты.

Она сглотнула.

— Я понимаю.

— Хорошо. Завтра — тренажёр. Послезавтра — первый тандем. Со мной. Готова?

— Да.

— Уверена?

— Нет, — она усмехнулась. — Но я сделаю.

Максим посмотрел на неё — и впервые за всё утро его взгляд немного потеплел.

— Может, и сделаешь, — сказал он тихо. — Может, и сделаешь.

---

Вечером небо затянуло.

Сначала никто не придал этому значения — гроза ожидалась только к ночи. Денис ушёл на подъём, проигнорировав запрет инструктора. Анна Петровна наконец добралась до самолёта и теперь ползала по крылу, слушая, как гудит движок на холостых оборотах.

— Вибрация на второй передаче, — сказала она, спрыгивая на бетонку и отряхивая руки. — Иван, я же просила — не тяни. Это подшипник. Если заклинит в воздухе…

— Не заклинит, — отмахнулся Дед. — Я ж его слушаю. Он мне сам скажет, когда менять.

— Он тебе скажет, когда уже поздно будет! — Анна Петровна повысила голос. — Ты пойми, старый дурак, новая администрация денег на запчасти не даёт. Если движок откажет, ты будешь сажать машину на деревья. И знаешь, что? Я не хочу тебя хоронить. Я двадцать лет этого не хочу.

Иван замолчал.

Он смотрел на неё — на её растрёпанные седые волосы, на перепачканный маслом комбинезон, на гневные, но полные слёз глаза. И видел не стареющего механика. Он видел ту женщину, которая когда-то, двадцать лет назад, сказала ему: «Я с тобой. Куда угодно. Хоть в небо, хоть под землю».

— Ну что ты, Купол, — сказал он тихо и неуклюже положил руку ей на плечо. — Ничего не будет. Я ж тебе обещал.

— Что обещал?

— На море тебя свозить. Не могу ж я умереть, не выполнив обещание.

Она хмыкнула, смахивая слезу тыльной стороной ладони.

— Дурак, — прошептала она. — Старый дурак.

---

А на высоте четырёх тысяч метров Денис Зотов боролся с небом.

И проигрывал.

Он вошёл в затяжной прыжок красиво — как учили. Тело — натянутая струна, руки прижаты, ноги вместе. Трек — вертикальное скольжение, скорость нарастает с каждой секундой. Земля далеко, близко только свист ветра и ощущение абсолютной свободы.

Денис улыбался. Он жил ради этих секунд.

Но потом что-то пошло не так.

Он слишком резко попытался выйти из трека в горизонтальное падение. Тело закрутило — сначала медленно, потом быстрее. Перегрузка вдавила его в шлем. Небо и земля слились в одну крутящуюся полосу. Он пытался выровняться, но не мог понять, где верх, где низ, где спасительный горизонт.

Штопор.

Плоский неконтролируемый штопор.

Мысли скакали, как испорченная пластинка. «Прибор сработает… Должен сработать… Запасной… Триста метров…»

Но он не знал, сколько ещё лететь до земли. Альтиметр на запястье плясал перед глазами, и он не мог разобрать цифры.