Вячеслав Михеев – Небодыры (страница 1)
Вячеслав Михеев
Небодыры
Аэродром «Синяя Даль» просыпался рано.
В пять утра над взлётной полосой ещё висел туман — густой, белёсый, похожий на пролитое молоко. Он скрывал овраги, маскировал ржавые бочки у ангара, делал мир плоским и невесомым. Но звуки уже резали эту ватную тишину: где-то кашлянул движок, лязгнул металл, хрипло залаяла собака механика.
Анна Петровна, которую здесь все звали просто Купол, шла по бетонке, сунув руки в карманы выцветшего комбинезона. Она вдыхала воздух — смесь прелой травы, керосина и утренней сырости. Этот запах был её наркотиком. Двадцать три года она приезжала на аэродром затемно, чтобы успеть перебрать стропы до того, как проснётся ветер.
— Доброе утро, «Синяя Даль», — прошептала она одними губами, ни к кому не обращаясь, и толкнула тяжёлую дверь парашютного класса.
Внутри пахло сушёной травой и резиной. На длинных столах, обитых серым сукном, лежали купола — расправленные, похожие на спящих медуз. Анна Петровна провела ладонью по ближайшему. Ткань отозвалась прохладой, податливой упругостью. Хороший купол. С характером.
Она была странной женщиной — слишком жёсткой для матери, слишком мягкой для армейского старшины, которым когда-то служила. В пятьдесят она выглядела на сорок пять, но чувствовала себя на тридцать. Морщины у глаз не старили — они делали лицо живым, настоящим. А руки… О, руки Купола знал каждый десантник в радиусе трёхсот километров. Эти руки могли за секунду найти бракованный шов, могли удержать раскрывшийся на земле купол при шквальном ветре, могли налить чаю, не расплескав ни капли, даже когда душа рвалась на части.
Сегодня эти руки перебирали стропы запасного парашюта. Тридцать две стропы. Тридцать две судьбы. Она проверяла каждую — методично, почти медитативно, пропуская кевларовую нить между большим и указательным пальцами. Брака не было. Не могло быть. Не у неё.
— Анна Петровна, — в дверях возник Мишка, молодой укладчик с вечно испуганными глазами. — Там Иван Сергеич просил… Самолёт готовят, он хочет, чтобы вы посмотрели левый движок. Говорит, вибрация.
— Вибрация, — эхом отозвалась она, не оборачиваясь. — Скажи Деду, что буду через час. Пусть не ковыряет сам. А то знаю я его — засунет руки в мотор, а потом полдня оттираем.
Мишка исчез. Анна Петровна вздохнула и посмотрела в окно.
Иван Сергеевич Крылов стоял на крыле своего Ан-28 и разговаривал с самолётом.
Это была его странность, его причуда, над которой посмеивались новички и которую уважали старики. Дед — а иначе его не называл никто — считал, что машина живая. Что у неё есть душа, норов и память. Что если с ней не разговаривать, она обижается и начинает капризничать в самый неподходящий момент.
— Ну что, родимая, — гудел он, поглаживая дюралевую обшивку, — опять левый барахлит? Ничего. Поглядим. Ты главное не сдавай, слышишь? Нам ещё мальцов катать да старуху Купол на море вывозить.
Про море он врал. Анна и море были понятиями несовместимыми — она ненавидела пляжный отдых всей душой. Но Ивану нравилось думать, что однажды он уговорит её бросить всё и улететь к тёплой воде. Мечта, которой уже двадцать лет.
Ему было пятьдесят восемь, но в авиации возраст измеряли не годами, а налётом. Тринадцать тысяч часов в воздухе. Четыре внештатные ситуации. Одна аварийная посадка на шоссе. Ни одного пассажира не потерял. Ни одного.
Иван поправил фуражку, посмотрел на небо. Оно светлело, обещая ясный день. Идеальный для прыжков. Идеальный для всего.
Он не знал, что к вечеру это же небо захочет их убить.
---
Кира опоздала.
Она влетела на парковку аэродрома на своём стареньком «Поло», взвизгнув тормозами, и ещё минуту сидела, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Сердце бухало где-то в горле. Дыши, сказала она себе. Просто дыши. Четыре секунды вдох, семь — выдох.
Помогало плохо.
Она боялась. Боялась до дрожи в коленях, до спазмов в животе, до того липкого, унизительного ужаса, который превращает взрослого человека в комок нервов. Боялась с того самого дня, когда в семь лет залезла на крышу девятиэтажки и посмотрела вниз. Тогда мир покачнулся, земля дёрнулась навстречу, и кто-то внутри тоненько закричал: «Нет. Никогда. Не смей».
Этот голос жил в ней двадцать лет.
И вот теперь она сидела в машине на аэродроме, имея на руках оплаченный курс AFF, и ненавидела себя за этот страх. За то, что он сделал с её жизнью. За то, что она выбирала только безопасные варианты. Надёжную профессию. Предсказуемые отношения. Город, в котором не бывает землетрясений. Всё по чертежам, всё по расчётам, всё — чтобы не дай бог не случилось ничего неожиданного.
А жизнь всё равно прошла мимо.
— Хватит, — сказала она своему отражению в зеркале заднего вида. — Ты. Это. Сделаешь.
Отражение посмотрело с сомнением: кареглазая брюнетка с архитектурной стрижкой, острыми скулами и тенью бессонницы под глазами. Кира Архарова, двадцать четыре года. Архитектор-проектировщик. Мастер по созданию идеальных пространств, в которых задыхалась она сама.
Она вышла из машины и направилась к ангару.
Аэродром встретил её запахом. Так пахнет свобода, подумала она. Или страх. Или и то, и другое сразу.
---
Максим Верстовский допивал кофе, когда увидел её.
Она шла по бетонке, и в её походке было что-то от солдата перед расстрелом: спина прямая, шаг чёткий, но в глазах — обречённость. Таких студенток он видел сотни. Они приезжали, храбрясь, а потом либо ломались на тренажёре, либо застывали в дверях самолёта, и приходилось выталкивать их силой.
Он не любил таких. С ними было слишком много работы.
— Очередная, — хмыкнул он, ни к кому не обращаясь.
— Что, Вектор? — Денис, сидевший рядом на перевёрнутом ящике, лениво обернулся. — Не нравится?
— Мне нравится, когда студент приходит готовым. Когда он знает, зачем прыгает. А эта… Сейчас начнётся: «Ой, а это высоко? Ой, а парашют точно раскроется?»
Он был несправедлив и знал это. Но утренняя хандра и недосып делали его злым.
Максиму Верстовскому было тридцать четыре. В парашютном мире он носил позывной Вектор — за способность безошибочно рассчитывать траекторию свободного падения даже в самых сложных условиях. Восемь тысяч двести сорок четыре прыжка. Три мировых рекорда в больших формациях. Репутация человека, который не ошибается.
Но никто не знал, чего ему это стоило.
Пять лет назад он потерял лучшего друга. Тандем-прыжок, отказ основного купола, запутанный запассной. На земле говорили — не его вина, equipment failure, такое случается раз на сто тысяч прыжков. Но Максим знал: он был инструктором в том прыжке. И он не спас.
С тех пор он не улыбался. С тех пор он учил студентов с маниакальной дотошностью, вдалбливая правила безопасности до автоматизма. С тех пор он никогда — никогда — не позволял себе привязываться к тем, кого учил.
— Вектор, — Денис пихнул его локтём, — может, она красивая.
— Мне без разницы.
— Ну да, ну да. Ты ж у нас железный.
Максим допил кофе и смял пластиковый стаканчик.
Денис Зотов, двадцать два года, ровесник его погибшего друга. Талантливый до дрожи, дерзкий до идиотизма. Второй год в сборной области по парашютному спорту. Специализация — свуп: скоростное пилотирование купола над самой землёй. Самый опасный вид спорта в мире. Денис обожал его именно за это.
— Я сегодня на затяжной пойду, — сказал он буднично, словно речь шла о походе в магазин. — Хочу новый элемент отработать. Трек с переходом во фрифлай.
— Затяжка сколько?
— Секунд сорок.
— Много.
— Нормально. Я на прошлой неделе пятьдесят делал.
— И что? — Максим повернулся к нему всем корпусом, и в его голосе появился металл. — Ты хочешь, чтобы я тебе разрешение подписал? Не подпишу. Сорок секунд — это предельная для твоего уровня. Дальше — только с кислородным оборудованием.
— Да ладно тебе!
— Не «да ладно». Ты теряешь высоту быстрее, чем думаешь. На сороковой секунде ты будешь в двух тысячах метров. Если не раскроешься в течение следующих пяти секунд — прибор-страховщик. А он, Денис, срабатывает не всегда. Ты это знаешь.
Денис замолчал. В его светлых глазах мелькнуло что-то упрямое, почти враждебное. Он не терпел, когда его ограничивали.
— Ты просто боишься, — тихо сказал он. — Ты после того случая вообще перестал рисковать. А риск — это суть. Ты же сам меня учил.
У Максима дёрнулась скула. Он ничего не ответил. Встал, одёрнул комбинезон и пошёл к девушке, которая всё ещё стояла посреди бетонки, растерянно оглядываясь по сторонам.
---
— Кира? — спросил он, подходя.
— Да. — Она повернулась слишком резко. — А вы…
— Я твой инструктор. Максим Верстовский. Позывной Вектор. Пойдём.
Он не спросил, как дела, не поинтересовался, долго ли она добиралась. Просто развернулся и пошёл, уверенный, что она последует. И она последовала.
Класс был небольшим. Стены, заклеенные схемами парашютных систем. Плакаты: «Порядок действий при частичном отказе купола», «Аэродинамика свободного падения». В углу висела подвесная система для наземной тренировки — трубы, карабины, лямки.
— Садись, — Максим указал на стул. — Сначала поговорим.