Вячеслав Лямкин – К своей земле (страница 2)
А может, дело во мне – взрослеющем, стареющем, родившемся в начале восьмидесятых прошлого столе-тия, познавшем детство без интернета, на улице, при-гретом ночными кострами да утолявшем голод картошкой в мундире и карасем, пожаренным на огне, не
понимающем новых веяний…
Может – но прошло время, и у меня в руках тоже
гаджет: погружаясь в него я вижу совсем другую жизнь
– красивую, глянцевую, безо всяких проблем и забот, а
за окном позади огорода, под красной рябиной, стоит
старенькая, обветшалая банька, которая ждет, когда ей
займутся крепкие мужские руки. Живет своей реаль-ной жизнью, другим миром.
Боюсь, что в этом засилье цифровых технологий
мы потеряем свою уникальность, передаваемую из по-коления в поколение, – привязанность к земле.
Из нас делают массовое подобие современного ев-ропейца без истории, без генетического кода. А наша
тяга к пропитанной потом предков земле и есть та осо-бенность, которая отличает нас от других народов.
Может, этот зов и заставляет меня, когда я проез-жаю мимо живущих в новых реалиях сел и деревушек, оглядываться на вспаханное черное пятно огорода, вы-деляющееся среди серых будулей прошлогодней травы, и чувствовать каждой клеткой в этих черных квадратах
и прямоугольниках связь с предками.
Будучи еще мальчишками, не оттого ли мы, затаив
дыхание, не отрываясь, смотрели, как трактор вгрыза-ется в черную плоть весенней рыхлой земли, реаними-рует ее после зимней спячки, заставляет дышать с новой силой.
5
И сразу становится светлее на душе: вспахал человек пашню, кусок огорода, значит, есть в нем силы, ки-пит жизнь, не сломлен дух, но главное – теплится надежда на будущее – собрать осенью урожай, накормить
детей, приготовить запасы на зиму.
Иной раз, глядя на деревеньку, думаешь: «Какое
там!»
Но люди на местах живут как живется – быт никто не отменял. Но главное – здесь на погосте лежат
их отцы и матери, и они уже привязаны к этой земле
мертвецами и не уйдут с нее, поколе будут силы.
Проезжая мимо убираемых полей пшеницы, голова невольно оборачивается в их сторону, и, словно
находясь у чистого ручья, не могу оторваться от заво-раживающего вида. Вот он, комбайн, срезая колосья, поднимает вокруг себя соломенную пыль, рядом едет
грузовик, и зерно ссыпается в кузов. Непростым трудом добывается хлеб.
И мне жутко хочется стать тем комбайнером, си-дящим в кабине, собирать урожай, приносить пользу
людям.
Помните у Николая Рубцова:
6
Да, действительно, хлеб сам себя несет. Вспоминаю
соседа, комбайнера дядю Гришу, вспоминаю его стыд: он был в его глазах, когда в девяностые, чтобы хоть как-то прокормить семьи, они с моим отцом договорились
ночью вывезти с поля пшеницу. Последнюю ходку дядя
Гриша оставил в бункере, и ночью, прокравшись к ком-байну, ссыпали ее в отцовский ЗИЛ и привезли к нам
домой, где фасовали в мешки и делили пополам. Тогда я видел глаза дяди Гриши: родившийся сразу после
войны и получивший несколько районных премий за
освоение целины, трудяга по жизни, он отводил их в
сторону.
И пока насыпали пшеницу в мешки, повторял одно
и то же:
– Вот так вот, Мишка, дожились! А у меня бабку за
это расстреляли…
Но тогда я сильно не вникал, о чем шла речь.
– Ты понимаешь, Мишка, я вчера всю ночь не спал,
– говорил дядя Гриша. – Рассуждал! Как ни крути, получается, я вор. Дело наказуемо! А с другой стороны, ворую я не у государства, не у сельчан своих. Было бы
это колхозное, тут да, рука не поднялась. А я ворую у
человека, которому по какой-то непонятной мне при-ватизации достались земли, которые я всю жизнь воз-делывал. Да так уж по честности разобраться, кто кого
еще обманул!