Вячеслав Киселев – Ход конем. Том 2 (страница 16)

Сбитый с толку сменой вектора моих рассуждений, шейх-уль-ислам вначале захлопал глазами с таким видом, будто я спросил у него про устройство паровой машины или ещё чего похлеще, а потом принялся аккуратно отвечать:

– Эээ…, вы совершенно правы Ваше Величество, но большинство богословов уже давно сошлись на мнении, что каждый, кто пришел к власти даже с помощью меча, может быть назван халифом, и тот, вокруг которого собрались люди, является халифом. Султан Селим победил и пленил халифа Мутаваккиля из рода Курайшитов и по праву стал повелителем правоверных!

– Хорошо эфенди, пусть будет так. Ваш бывший султан Мустафа куда-то пропал, бросив свою столицу и своих людей на произвол судьбы, а император Иван взял власть с помощью меча. Значит моя власть от Бога и ты, и вся умма обязаны повиноваться мне, не за страх, а по вашему же закону! – ткнул я в его сторону указательным пальцем.

Такая наивная постановка вопроса, конечно, не могла смутить имама и он, немного приободрившись, ответил:

– Ваши знания о наших традициях поражают меня, Ваше Величество, но всё сказанное относится только к правове…, простите, к исповедующим ислам!

– Ха, ха, тебе ли не знать эфенди, что Бог един, а все его описания в виде священных книг, как и их трактовка, которая меняется в зависимости от потребности власти, всего лишь дело рук человеческих. А вот тебе факты без всякого словоблудия – я православный воин, протестантский король, император Севера и Великий магистр католического ордена Мальтийских рыцарей низложил халифа и султана Османской империи, захватив знамя Пророка и множество других священных реликвий ислама. Молния меня не поразила, а земля не разверзлась у меня под ногами. Значит Бог меня любит и не возражает чтобы мусульмане на этой земле оказались под моей властью! – парировал я заранее заготовленным ответом, для которого и заводил весь разговор.

Ответ мне не требовался, поэтому дождавшись, когда Обрезков закончит перевод фразы, приступил к третьей части «марлезонского балета».

– Ладно, вернемся к делам земным. Не в моих правилах лишать людей шанса проявить свои лучшие качества, поэтому вот вам моя воля, уважаемые. Три месяца я даю вам на переходный период, в течение которого общины передадут все полномочия светской власти моему наместнику князю Босфорскому. Функции полиции, судов и сбора налогов должны быть переданы в течение одной, максимум двух недель. Все религии на территории Великого княжества отныне равны и равноудалены от власти, а вы уважаемые, занимаетесь только заботой о душе своей паствы и наставляете её на путь истинный, который заключается в подчинении законному властителю, то есть мне. О том, что будет в случае беспорядков я уже сказал, сожаления никто не увидит, да и смотреть будет уже некому. От тебя эфенди, – ткнул я пальцем в имама, – я жду фетвы в которой ты расскажешь всему исламскому миру, что всё по закону, святыни Пророка Мухаммеда в порядке и каждый мусульманин может приехать в Константинополь и поклониться им. Устроим выставку под стеклом, пусть паломники едут и везут сюда свои деньги, им ведь нужно будет где-то жить и что-то кушать. Это, что касается дел текущих. Теперь вспомним дела минувшие!

***

В сторону греко-православной церкви и патриарха Софрония я никаких особенных реверансов не делал, доверяя ему сейчас не больше чем мусульманам, которым пока не доверял совсем. Ведь мало того, что я не собирался возвращать ему главенствующую роль, как во времена Римской империи, так ещё и светскую власть забирал. С таким смириться будет сложно, хотя может быть я на него наговариваю и всё совершенно не так, жизнь покажет. Поэтому заострять внимание на кислом выражении лица патриарха, которое сохранялось в течение всей беседы, я не стал (мне с ним детей не крестить, начнёт мутить воду отправлю на пенсию), а дело свое он знал чётко. Список сохранившихся православных храмов, переделанных в мечети и прочие заведения, с приложением украденного в них, появился передо мной мгновенно.

Помня о тактике султана Мехмеда, который после завоевания города не стал сразу жестко притеснять христиан (первые три дня не считаем), а даже пообщался с патриархом, одарил его подарками и пообещал не чинить ему никаких препятствий, при условии покорности паствы, я тоже не стал сразу сильно грузить имама.

Мусульманская община должна будет своими силами освободить церкви от исламской символики, а также минаретов и прочей шелухи, пристроенной за много лет, а уж превращать пустые здания обратно в храмы придется самим православным. Начать следовало, естественно, со Святой Софии, на что я дал эфенди две недели сроку (без учета разборки минаретов) и поручил командору оказать патриарху содействие в виде золота из трона султана для крестов и остальной отделки.

Построенные с нуля мечети я пообещал не трогать и, в принципе, не собирался нарушать своего слова, в прямой постановке этого вопроса. Понятно, что среди полутора тысяч мечетей львиная доля, как это обычно бывает, никакой художественной или исторической ценности не представляет. Поэтому какие их них подпадут впоследствии под снос, когда я разработаю Генеральный план реконструкции города, одному Богу известно, но это дело отдаленного будущего. Что же касается действительно знаковых объектов, таких, как Голубая мечеть, Сулеймание или мечеть Фатих, с гробницей моего предшественника Мехмеда Завоевателя, являющихся настоящими шедеврами архитектуры, то им вообще ничего не грозило. Мало того, я заверил имама, что семь главных мечетей (знаковое число для ислама) будут под государственной опекой, как объекты возможного паломничества.

Но жизнь не может состоять из одних плюшек, поэтому обсудив вопросы градостроения, я перешел к делам денежным и вспомнил про джизью. Налог, который платили все мужчины-немусульмане на территории Османской империи. Фактически, это был аналог рэкетирской дани для ларёчников, платящих деньги браткам за «крышу». За триста двадцать лет у меня вышло около пятидесяти килограмм серебра с носа, именно такой долг я и повесил на каждого мужчину-мусульманина. Эфенди попытался было сбить цену, вспомнив о том, что в ответ на уплату этого налога зимми были освобождены от службы в армии. На это я напомнил ему про девширме (налог с христиан детьми для корпуса янычар) и он сдулся.

Понятно, что для большинства простых людей такая сумма была абсолютно неподъемной, но я и не собирался обирать народ до нитки. Пусть почувствуют себя должниками, а уж каким способом взыскать долг разберемся. Ничто не помешает мне в итоге сделать широкий жест и простить его, например, малоимущим, при переходе в православие, переселении в дикое поле, или за какие-нибудь заслуги перед империей, прослыв великодушным правителем. Ну, а богатеев мы, естественно, растрясём. Пусть радуются, что вообще остались целы и при капиталах.

Закончив разговор и распустив собравшихся, я по привычке остался на месте и принялся анализировать проведенное мероприятие, перечитывая стенограмму написанную сотрудником посольства, вспоминая реакции людей и пытаясь найти недочеты в своих действиях и словах. Не прошло и десяти минут моего одиночества, как одно из зеркал на стене с чуть слышным скрипом зашевелилось и из темноты проема начала появляться голова человека. Заметив это, я не стал сразу поднимать тревогу, а обнажил всегда готовый к бою револьвер и сделал вид, что полностью поглощен изучением документов на столе.

Интерлюдия "Живут ли страусы в Версале"

Известия о захвате англичанами островов Гваделупа, Мартиника и Сент-Люсия, являвшихся последними французскими владениями в Карибском море, а вслед за этим и островов Сен-Пьер и Микелон у побережья Ньюфаундленда, достигли Парижа даже немного позже, чем Лондона. Что было вполне объяснимо, ведь вместе с островами в руки англичан попала и большая часть базирующихся там кораблей. Но несмотря на свой масштаб, во Франции эти новости не произвели эффекта разорвавшейся бомбы. Точнее власти сделали всё, чтобы избежать такого эффекта, предпочтя стыдливо замолчать и проигнорировать случившееся. Однако шила в мешке не утаишь и над Францией незримо повисли два извечных вопроса человечества – кто виноват и что делать?

По условиям Парижского мирного договора, венчавшего окончание Семилетней войны и крах Первой Французской колониальной империи, французы теряли все свои владения на американском континенте (Канаду), но получали назад от британцев карибские острова Гваделупа, Мартиника и Сент-Люсия, а так же сохраняли острова Сен-Пьер и Микелон,и права на рыбную ловлю в зоне Большой Ньюфаундлендской банки, где тогда вылавливали много трески.

Это стало в краткосрочной перспективе настоящим подарком для французов. Ведь в то время вся Канада продавала товаров всего лишь на пятнадцать тысяч фунтов стерлингов в год, тогда, как Гваделупа и Мартиника производили за год сахара более чем на ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ. По этому поводу в британском парламенте даже разгорелись жаркие споры, в ходе которых тогдашний глава кабинета Уильям Питт назвал такое решение предательством, но позиция сторонников безопасности американских колоний победила. Вполне обоснованные аргументы о том, что сохранение французского присутствия в Канаде рано или поздно приведет к новой войне, перевесили выгоды от продажи сахара.