Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 42)
Он ненавидел коллег, соседей, даже беззаботных прохожих, попадавшихся ему по дороге на службу. Ненависть переполняла Александра Венедиктовича и искала для себя выхода. Этот выход, самый безопасный, доктор нашел, вымещая злобу на весь мир на своих невольных пациентах. Он ставил им заведомо неверные диагнозы, превращал лечебные процедуры в настоящие пытки. Он радовался малейшей возможности ухудшить жизнь подневольных людей, и очень скоро, разумеется, тюремная братия стала платить ему такой же ненавистью, не упуская ни одного случая досадить неприятному доктору.
Не забывал доктор Иванов и писать доносы на своих коллег, обвиняя их в выдуманных им же проступках и прегрешениях. И хотя авторство этих доносов тщательно скрывалось, вскоре оно перестало быть тайной. От Иванова отвернулись, многие вообще перестали подавать ему руку.
Тюремное начальство только и искало случая избавиться от крайне неприятного доктора, однако Иванов был осторожен и не давал повода для отказа от места. Поэтому, когда организованные перевозки каторжников на Сахалин морским путем потребовали медицинского надзора, это стало спасением и для коллег Иванова, и для тюремного начальства. Иванову были даны самые лестные рекомендации, его же самого соблазнили изрядной прибавкой к жалованью и возможностью повидать мир.
По случаю отказа доктора Иванова от места в тюремной больнице коллеги даже устроили на радостях вечеринку – без приглашения самого виновника торжества, разумеется. И очень веселились, представляя себе физиономию новоиспеченного «моряка» в тот момент, когда он узнает, что особой высочайшей директивой капитанам судов Добровольного флота, перевозящим каторжников, было запрещено без случаев крайней необходимости заходить в порты по пути следования. А в таких случаях – для пополнения запасов воды, продовольствия и угля – капитанам предписывалось выбирать для швартовки самые отдаленные причалы, причем никому из членов экипажа не дозволялись даже краткосрочные отлучки.
Попав в незнакомую для него обстановку и будучи окружен новыми людьми, первое время Александр Венедиктович, как и в тюремной больнице, держался весьма осторожно, в конфликты вступать не спешил и лишь присматривался к будущим жертвам своих интриг. Авария в машинном отделении «Нижнего Новгорода» и распоряжение капитана застали доктора, можно сказать, врасплох. И одновременно словно разбудили злобную и мстительную натуру Александра Венедиктовича…
Глава седьмая
Арест Терещенко
Ландсберг вынес на верхнюю палубу потерявшего сознание Жилякова, принялся было обмахивать лицо друга мокрой тряпицей, изо всех сил стараясь заставить застывший в неподвижности воздух хоть чуть-чуть двигаться. Скоро его окликнули: надо было помочь вынести на палубу других потерявших сознание обитателей тюремного трюма. Таковых оказалось сначала четверо, потом еще трое.
А сил уже не было – ни у нескольких дюжих матросов, ни у закаленного Туркестанскими пустынями Ландсберга. В глазах временами темнело, подкашивались, становясь мягкими, словно из ваты, ноги. Однако, вытащив наверх очередного умирающего, Ландсберг упрямо вновь и вновь спускался в арестантский трюм и подхватывал на руки следующего – по указанию Стронского и священника отца Ионафана.
Когда все пострадавшие были вынесены и пристроены на палубе, Ландсберг снова бросился к другу, но возле него уже сидел на своем неизменном стуле доктор Иванов, с превеликой радостью выбравшийся из арестантского трюма. Капитанских упреков в том, что он покинул назначенное ему место, можно было не опасаться: здесь, на верхней палубе, разместили наиболее тяжело пострадавших от жары и духоты арестантов, в основном – преклонного возраста. И врачебный долг призывал доктора быть рядом с ними. На деле, правда, Иванов не обращал на стонущих либо потерявших сознание людей ни малейшего внимания. И лишь изредка покрикивал:
– Эй, санитар! Сунь-ка нашатырь в рыло во-он тому, рыжему! Что-то давно не шевелится, негодяй!
Заметив Ландсберга, пробирающегося к Жилякову через распростертые на палубе тела, доктор счел необходимым пресечь самовольство. Повернувшись всем телом, он властно махнул рукой:
– Идите отсюда, милейший! – и повысил голос с тем, чтобы его услышали вокруг. – Без вас тут разберутся с больными. Я говорю – ступай! Ты что, оглох?! А?
Стиснув зубы, Ландсберг отошел, и, хотя его никто больше с палубы не гнал, спустился вниз, утешая себя тем, что старый полковник все ж под медицинским присмотром. А вскоре все на «Нижнем Новгороде» буквально замерли в ожидании: по кораблю разнесся слух, что машина, наконец, починена, и ее вот-вот снова запустят.
Так оно и случилось: вскоре железо палубы в арестантском трюме мелко задрожало под ногами. Вот гул усилился, и, наконец, брезентовое жерло вентилятора ожило и дохнуло воздухом. А сам воздух задрожал от радостных воплей – вопили все, и арестанты в своем трюме, и вольные пассажиры, и команда наверху.
Паровая машина работала все сильнее и ритмичнее, и вскоре над знойным маревом Красного моря раздался торжествующий протяжный рев пароходной сирены: оживший «Нижний Новгород» снова двинулся вперед!
Теперь капитан Кази, спасая все еще гибнущих от жары и удушья пассажиров, стремясь разогнать неподвижный во время стоянки парохода воздух, передвинул ручку машинного телеграфа на «самый полный!». Сам стал у штурвала, до рези в глазах вглядываясь в серую мглу впереди и молясь о том, чтобы морской бог отвел с их курса встречные корабли. С юта корабля вперед по курсу боцман беспрестанно пускал вперед ракеты: боги богами, а лишняя предосторожность не помешает!
Не прошло и трех четвертей часа, как серая мгла, душившая корабль, стала редеть, и «Нижний Новгород», часто взревывающий сиреной, на полном ходу вырвался из мрачной ловушки Красного моря. Темное облако осталось за кормой и удалялось назад, в прошлое.
Видимо, морские боги посчитали, что экипаж и пассажиры русского судна достаточно натерпелись и с честью вышли из испытания: мертвый штиль скоро сменился легким, но быстро свежевшим ветерком. Глянув на барометр, Сергей Ильич Кази приказал уменьшить ход машины и ставить паруса.
К вечеру в арестантский трюм на своих ногах вернулись почти все, кто утром был вынесен на палубу. Не досчитались лишь семерых, в том числе и Жилякова. Ландсберг все еще надеялся, что старик жив и лишь оставлен по причине слабости в судовом лазарете. Однако капитан, самолично спустившийся в трюм вместе с запоздавшим ужином, чтобы поблагодарить каторжан за мужество и поддержание порядка и дисциплины на корабле во время ликвидации аварии, сообщил о смерти семерых арестантов.
Хоронить их предполагалось, по морскому обычаю, на рассвете следующего дня.
Протиснувшись вперед, Ландсберг обратился к капитану с просьбой: нельзя ли ему принять участие в морском погребении старого товарища, проводить того в последний путь? Кази поначалу отрицательно покачал головой, однако старший помощник Стронский вполголоса напомнил ему, что именно Ландсберг принял в спасении людей самое живое участие. И капитан тут же согласился: иной благодарности к этому человеку он выказать пока не имел никакой возможности.
Всем обитателям трюма капитан по случаю счастливого спасения распорядился выдать по внеочередной кружке красного вина…
О таинственном исчезновении доктора Иванова – в последний раз его видели на верхней палубе еще до починки машины – капитан арестантам говорить не стал. Сергей Ильич Кази, давно составивший о судовом докторе нелестное мнение и к тому же получивший от своего старшего помощника подробнейший отчет о поведении Иванова во время аврала, почти не сомневался, что с доктором в суматохе и неразберихе свели счеты. А кто именно – разве теперь узнаешь?
Лишь на следующий день один из вольных пассажиров, оправившись от вчерашнего потрясения, напросился на аудиенцию у капитана, и сообщил, что корабельного доктора на его глазах столкнул за борт какой-то матрос.
Потрясенный этим известием, Кази велел боцману выстроить на верхней палубе всю команду – за исключением вахтенных машинистов и кочегаров. Пройдясь вдоль строя, пассажир с опаской и некоторой неуверенностью указал на матроса караульной службы Якова Терещенко.
Все еще надеясь, что тут какое-то недоразумение, капитан отпустил матросов, а Терещенко был приведен в его каюту.
– Терещенко, этот человек говорит правду? – вглядываясь в лицо матроса, тихо спросил Кази.
…Всех семерых арестантов, не перенесших адово пекло, по морскому обычаю похоронили в море, на следующий день. Ландсберг по дозволению капитана принял участие в морских похоронах, и сам приподнял конец доски, на другом конце которой лежало обернутое парусиной тело его старого друга. Семь парусиновых свертков, утяжеленные звеньями якорных цепей, почти одновременно скользнули вниз, в зеленую морскую воду и под «ве-е-чную память!» отца Ионафана скрылись в ней.
Занятый скорбными мыслями, Ландсберг только через несколько дней обратил внимание на то, что среди караульных матросов, меняющих друг друга в проходе между отделениями тюремного трюма, перестал появляться его знакомый Яков Терещенко. Ландсберг, рискуя привлечь внимание к знакомству с ним и подвести тем самым однополчанина, все же спросил у одного из караульных с деланной небрежностью: куда, мол, Яшка-то делся? Обещал, мол, мне тут кое-что, да глаз не кажет…