Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 44)
– Расспросить, конечно, у команды можно – что и как. Мы ж вместе спим, столуемся из одного котла…
– А вот про это забудь, Яков! – строго приказал Ландсберг. – Никаких расспросов! Я же тебе говорю – наблюдать за тобой будут обязательно! А если человек в твоем положении про порты, да про обычаи тамошние расспрашивать начнет – сразу определят, что в побег собрался. Тогда арестуют, и к нам в трюм, чего доброго, посадят. И все, уже не сбежишь.
– Оно понятно, – вздохнул матрос. – Страшно, ваш-бродь, вот так-то, как в омут головой, на чужбину… Да только каторги я еще больше боюсь…
Помолчали.
– Слышь, Карл Христофорыч, – осторожно начал, понизив голос, Терещенко. – А, может, мы вдвоем с вашим благородием в бега определимся, а? Вам, полагаю, в каторгу тоже неохота ведь? Вы образованный господин, опять-таки. И языки, чай, знаете. Да и воопще, вдвоем-то всегда сподручнее.
– Знаешь, друг мой, не ты первый мне побег предлагаешь, – помолчав, ответил Ландсберг. – Правда, те, другие, свою корысть в моем побеге имели. Не от чистоты сердца, не ради дружбы предлагали помощь. Мог я уйти, наверное… И из России, кстати, тоже – правда, там о Европе речь была. Отказался ведь я, Яков… Хотя и каторги, честно тебе скажу, тоже боюсь.
– Неужто и сейчас откажетесь? Отчего, ваш-бродь? Пропадете ведь там, в каторге-то…
– Сложно тут все, Яков. И все у нас по-разному, понимаешь? Ты, считай, под трибунал безвинно пойти должен – если по совести, а не по закону, конечно. Доктор этот утонувший много людям зла сделал, и останавливаться в своем зле не желал. Может, не по-христиански скажу, но туда ему и дорога! А что ты? Устав нарушил, конечно, да ведь если б в уставе, как и в законах людских, каждый случай особый прописать можно было! А я – дело другое. И свой крест нести должен, понимаешь? Двух безвинных старых людей я угробил. Одного по ошибке, шутки не понял. А вторую, старушку, и вовсе только потому, что свидетелем моего злодейства она стала. Так-то, Яков! А ты, небось, думал, что твой однополчанин, барон фон Ландсберг, чей род от крестоносцев считают, в каторгу агнцом безвинным идет? – горько усмехнулся Ландсберг. – Ну, теперь знаешь… Можешь свое предложение про совместный побег обратно взять, я пойму…
– Слыхал я про вас, – угрюмо буркнул Терещенко. – Ну и что с того? Ну согрешили… Стало быть, не могли тогда иначе поступить, так я думаю. Тяжел ваш грех, ничего не скажу – так и я вам не судья. Прежде чем судить, надо человека со всех сторон знать! Вы за Отечество кровь на войне проливали, охфицером порядочным были, я ж знаю! Солдата не обманешь! Охфицер еще только рапорт в полк подает, а солдаты уж все о нем знают! Нет, ваш-бродь, Яшка Терещенко не из таковских! Раз сказал вам – стало быть, от чистого сердца! И в Одессе, изволите вспомнить, предлагал вам помощь, и сейчас живот готов положить, ежели что. Все силы положу, чтобы вам помочь, если бежать решите – со мной ли али без меня!
– Спасибо, друг. Только ты меня не понял: я сам – понимаешь, сам! – вину свою знаю, и должен наказание за нее понести… И застрелиться мог после того, как понял, что наделал. Так ведь это, Терещенко, легче легкого – пулю в висок пустил, и все! А наказание, думаю, должно быть соразмерным греху. Вот я себе и выбрал…
Ландсберг прерывисто вздохнул, с силой провел ладонями по лицу, словно смывая нахлынувшие воспоминания.
– Так вот, Яков! Забудь обо мне, понял? Ты сейчас службу должен нести так, чтобы никто тебя ни в чем не упрекнул. А я сейчас пойду… на свою шконку. К свои мыслям долгим… И не забудь: никаких расспросов! И никому, даже самым верным товарищам, про свои намерения до поры не говори! Слаб человек, не надо его искушать лишним знанием… И ушки на макушке, конечно, держать надо. Прощай пока, Терещенко!
Терещенко продолжал в свой черед появляться на карауле в тюремном трюме, и всякий раз, появившись, смотрел на однополчанина умоляющими глазами: видимо, глубоко в сознании у Якова засела мысль о том, что рано или поздно Ландсберг может согласиться бежать с ним.
Ландсберг, между тем, был с Яковом искренен. И бежать никуда, действительно, не хотел – хоть и понимал, что без дельного советчика и верного друга-приятеля, всегда готового подставить плечо, простой матрос, вчерашний наивный мужичок-малорос, даже если и сбежит без поимки, то на чужбине очень быстро обратит на себя внимание тамошней полиции и властей. И попадет в новую переделку.
Ландсберг искренне хотел помочь старому знакомцу. Поэтому – а еще и боясь, что тот, не выдержав, начнет расспросы у знающих иностранные порты матросов и выдаст этим свои замыслы, – решил попробовать найти такого знающего человека в тюремном трюме.
Ландсберг понимал, что найти такого человека будет весьма непросто.
Разумеется, среди каторжан, плывущих нынче на «Нижнем Новгороде», было немало тех, кто уже успел побывать на страшном арестантском острове. Они, собственно, этого и не скрывали. И даже похвалялись знакомством с самой дальней каторгой России. Но практически все они в свое время попадали на тот остров пешими этапами, через необъятную Сибирь. А пароходами Добровольного флота арестантов начали возить на Сахалин совсем недавно, года два назад, размышлял Ландсберг. Да, года два – не более! И чтобы попасть в нынешний «сплав» на «Нижнем Новгороде», человек должен быть пойман и осужден в центральной части России. А для этого нужно еще было и сбежать с Сахалина и успеть до этого центра добраться! Опять же – через всю Сибирь, без документов…
В тюрьме и на пересылках Ландсберг не раз слышал досужие рассказы бывалых арестантов о всевозможных хитростях, помогающих беглецам избежать неволи. Наиболее распространенным и безопасным способом была так называемая «сменка». Бродяга или иван, получившие большие сроки или вовсе «бессрочку», находили среди огромной массы арестантов «сменщика» – осужденного, у которого срок каторги должен был вот-вот закончиться. Оставалось только угрозами или «серьезной подставой», как правило – карточным проигрышем, заставить такого человека поменяться с бродягой или иваном именем и статейным списком.
Однако существовало неписанное в среде каторжан правило: если бежавший таким образом «сменщик» снова попадался, то никогда не называл своего настоящего имени: за побег полагалась бессрочная каторга. Ландсбергу же для получения информации нужен был именно такой человек! Поди догадайся – кто тут беглый! Поразмыслив, он пригласил к своей шконке для серьезного разговора арестанта, «квартировавшего» у самой решетки.
Звали того Михайлой. Был он невысокого роста, неопределенного, как и всякий человек с бородой, возраста, с умными и ясными глазами. Ландсберг хоть и не расспрашивал об этом человеке, но определил, что на каторге тот уже не новичок, доводилось ему бывать в местах не столь отдаленных. Тем не менее, Михайла разительно отличался от прочих бывалых арестантов не только чистотой и опрятностью одежды, но и тем, что старался ни с кем не конфликтовать. Не показывая нарочито-снисходительного отношения к новичкам-«первоходкам», он сторонился и старокаторжных арестантов, старавшихся держаться вместе, кучкой. В общем, мужик был себе на уме, такие Ландсбергу нравились.
На приглашение Барина поговорить по душам Михайла откликнулся сразу, но без суеты, с достоинством. Подойдя, не встал столбом, как становились большинство арестантов серой массы, запуганной грозными иванами и безжалостными бродягами в ожидании, пока «сильненький» не предложит сесть, а сел сам – правда, на самый краешек дощатой шконки. Молча и выжидательно поглядел на Ландсберга чуть выпуклыми глазами. Слушаю, мол.
– Не хочу ходить вокруг да около. Кто я таков, ты знаешь, – Ландсберг, как мог, постарался смягчить свой тяжелый взгляд. – И ты, видать, человек с пониманием. И не новичок среди нашего брата – так ведь? Бывал ведь уже в каторге-то?
Михайло коротко кивнул, ожидая продолжения разговора.
– Тогда вот что: мне нужен человек, который уже проходил морским путем на Сахалинскую каторгу. Который знает, как охраняют нашего брата в портах, во время захода туда плавучей тюрьмы. В Порт-Саиде я на это как-то внимание не обращал… А сейчас нужно! Как полагаешь, Михайла, можно такого человека найти средь нас?
Михайла помолчал, поерзал на досках, уселся посвободнее, бросил на Ландсберга несколько коротких острых взглядов.
– Ну что же… Ты ко мне, Барин, с доверием подошел: понятно, што не из пустого любопытства интересуешься. Поглядим, может, и смогу тебе помочь. Допрежь только скажи: как тебя звать-величать-то? А то я к кличкам нашенским я так и не привыкший, хоть и не первоходок.
– Если несподручно Барином звать, то изволь: Карл Христофоров Ландсберг.
– А меня тогда Михайлой кликай. Так вот, Карл Христофорыч, дело ты затеял, полагаю, сурьезное. И опасное…
– Знаю, Михайла! – Ландсберг не стал до времени уточнять, что сведения нужны ему для другого человека. – Ты обо мне не печалься, а просто помоги, если можешь.
– А я и хочу помочь. Ты, Карл Христофорыч, хоть и в авторитете тут, а все одно, первоходок. И многого просто не знаешь. Вот ты, к примеру, наверняка полагаешь, что самое опасное в «свиданке с генералом Кукушкиным» – это так побег в каторге называют – мимо часовых как-то проскочить, так? Чтоб не подстрелили, значить?