Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 31)
– Что за мысли, Сергей Владимирович! – возмутился Ландсберг. – Такие мысли скорее свойственны какой-нибудь старой деревенской бабе, но никак не дворянину и офицеру.
– И дворян, и старых, тем паче, офицеров Бог к себе со временем прибирает, Карл Христофорыч! А мое время, чувствую, совсем близко… Дайте, голубчик, еще воды, пожалуйста!
– Оставьте эти мрачные мысли, полковник! Завтра-послезавтра капитан обещал снять с нас кандалы. Через две-три недели, как утверждают матросы, «Нижний Новгород» минует тропические широты и погоды по пути следования корабля станут гораздо прохладнее. А там, глядишь, и снова холод о себе напомнит, – но уже на Сахалине.
– Да, холод…
– К тому же у вас есть цель, не забывайте о ней, полковник! – нарочито строжась, улыбнулся Ландсберг.
– Цель? Цель… Не по Сеньке, видать, оказалась шапка, барон, – вздохнул Жиляков и посмотрел прямо в глаза молодого друга. – Умру я скоро, барон. Простите великодушно за все хлопоты, которые я причинил вам своим наивным сумасбродством…
– Сергей Владимирович, голубчик, о чем вы говорите?
– Не надо, барон! Я старый солдат, и в утешительном обмане не нуждаюсь! Я много думал… Знаете, Карл Христофорыч, как ни дико это может прозвучать, тот злополучный удар по голове в последнюю ночь в пересыльной тюрьме, перед этапом, меня словно бы отрезвил. Н-не возражайте, барон! Я рвался на Сахалин отомстить за сына – но что я, в сущности, могу? Что, барон? Первое же столкновение с уголовником напрочь выбило меня из седла! Да, и тогда, и сейчас рядом были и есть вы, моя защита и опора. Но что я буду делать один? Что я смогу? Старый, больной конь…
– Но я не собираюсь вас бросать, Сергей Владимирович! Даю вам в этом честное слово!
– Перестаньте, мой юный друг! Вы – такой же каторжник, как и я. И, стало быть, не хозяин своей судьбы. Нас могут разлучить на Сахалине, и это наверняка произойдет! И потом – неужели вы думаете, что я позволю себе втянуть вас в мою вендетту, подвергнуть риску строгого наказания? Ни за что, мой юный друг! Так что… Так что все к лучшему, барон! Все к лучшему!
– Позвольте, я скажу часовому, чтобы он позвал доктора, господин полковник! Вы серьезно больны!
– Не надо, прошу вас! Доктор мне не поможет. Как ни поливай старое дерево, как ни рыхли почву у его корней – молодым оно уже не станет. И когда-нибудь свалится – если раньше его не спилят. Теперь уже, видать, скоро…
– Сергей Владимирович! И слышать не желаю!
– Барон, я устал и, извините, хочу немного поспать, – улыбнулся Жиляков. – Простите уж меня великодушно…
Утро следующего дня вольные и невольные пассажиры «Нижнего Новгорода» встретили уже в Красном море. Длинные пологие волны усилили бортовую качку, берега исчезли за горизонтом. Ветер стих, и матросы убрали последние паруса.
Необычно багровый диск солнца выплыл из мутной дали моря. Удушливая жара с новой силой навалилась на корабль, беспрепятственно обрушилась в нижние трюмы.
Капитан Кази сдержал слово: сразу после прохода каналом, в десять часов утра по судовому времени две пары матросов, обливаясь потом, снесли вниз и поставили в проходе между решетками небольшие наковальни, разложили кузнечные и слесарные инструменты. Но даже расковка не слишком обрадовала арестантов, и они не толпились у дверей, через которые конвойные выпускали их по одному. Несколько ударов молота – и кандалы со звоном ложились в кучу. Каждому освобожденному из оков боцман давал большую кружку красного вина – сухого и терпкого.
К двум часам пополудни все цепи с каторжан были сняты. Капитан Кази спустился в тюремный трюм, прошел по проходу и, пытливо глядя на каторжан, сказал им несколько ободряющих слов. Смысл этой короткой речи был ясен всем. Капитан оказал арестантам доверие, проистекающее из хорошего их поведения и соблюдения порядка на судне. Кази выразил надежду, что арестанты оправдают выказанное им доверие до конца рейса. Ввиду усиливающейся жары капитан пообещал выпускать каторжан небольшими партиями на верхнюю палубу – для окатывания разгоряченных тел забортной водой. Для стирки белья было также обещано поставить на палубе несколько лоханей с пресной водой и мылом.
Впрочем, не обошлось и без сурового предупреждения: любой беспорядок, учиненный каторжанами, будет немедленно пресечен, а остальные арестанты будут в этом случае наверх более не выпущены.
Первая партия освобожденных от оков арестантов вернулась вниз через три четверти часа – несколько оживленная купанием под сильной струей из помпы. Однако, вместе с оживлением, счастливчики принесли и тревожную весть: прямо по носу парохода над морем стояла какая-то мутная непрозрачная мгла, в которой солнце совершенно скрылось и обозначало себя лишь еле заметным пятном. Матросы, как могли, успокаивали арестантов: это не буря, в противном случае корабельный барометр показал бы понижение атмосферного давления. Сие сильный туман, объясняли моряки. А густота и плотность его объясняется наличием в воздухе большого количества пыли и песка, поднятого предыдущими бурями.
Через час, задолго до наступления вечера, корабль, наконец, вошел в стену клубящегося тумана – настолько сильного, что караульные матросы прежде времени зажгли и развесили в тюремном трюме фонари.
Ветер стих совершенно, а «Нижний Новгород» максимально сбавил ход: в условиях плохой видимости капитан опасался столкновения со встречными судами.
Но даже при самом малом ходе «Нижнего Новгорода» лаг показывал, что пароход идет со скоростью шесть узлов! Такая скорость была рискованной для безопасного плавания в условиях нулевой видимости. Каждые двадцать – тридцать минут вахтенный помощник переводил ручку машинного телеграфа на «стоп» – чтобы еще более уменьшить ход и избежать риска возможного столкновения.
Матросы и офицеры «Нижнего Новгорода» страдали от несусветной жары почти так же, как и каторжники. И даже, пожалуй, еще больше, ибо не могли, подобно арестантам, сбросить с себя для облегчения одежду и стоять на вахте в костюмах Адама.
Одуряющая жара и частые остановки машины «Нижнего Новгорода» стали к вечеру первого дня плавания в Красном море причиной и первой серьезной аварии. Когда в очередной раз после короткой остановки вахтенный помощник капитана дал команду «малый ход», машина провернула вал три раза – и остановилась сама по себе…
Развлекая своего друга и подопечного полковника Жилякова, Ландсберг много рассказывал о первой своей войне и туркестанской кампании. К тому же, несколько дней плавания после Константинополя море основательно штормило, иллюминаторы в тюремных трюмах были наглухо задраены, и даже самые здоровые и крепкие из невольных пассажиров чувствовали себя очень неуютно.
Ландсберг в очередной раз покосился на задремавшего Жилякова. Сменил высохшую тряпицу на его груди на мокрую. И прилег на свою шконку, закинув сцепленные в замок руки за голову. Воспоминания о Туркестане не отпускали Ландсберга.
…Он мог бы приехать на побывку к родным после окончания школы вольноопределяющихся – и не приехал. В письме домой он объяснил это нехваткой времени. На самом деле, воспользуйся он тогда правом на отпуск, мог бы не попасть в Туркестанскую экспедицию генерала Кауфмана.
Фон Кауфман, немец по фамилии, но истинно православный и русский по духу, как называли его современники, считался при дворе «главным специалистом по инородцам». Он прошел трудный путь от поручика до полного генерала. Был участником подавления бесчинств Шамиля на Кавказе, к началу Крымской войны 1853–1856 годов стал уже полковником. Военное дарование Кауфмана помогло России в этой войне одержать едва ли не единственную победу при взятии Карса. Позже он получил от царя пост генерал-губернатора Северо-Западного края, сменив там Муравьева, прозванного поляками за жестокость подавления варшавского восстания Вешателем.
Наведя в Польше порядок, Кауфман вскоре получил новое назначение, связанное с его умением работать с инородцами. На сей раз путь генерал-адъютанта лежал из прохладных северо-западных областей России в знойную Азию.
Несмотря на все предыдущие карательные военные экспедиции, отправляемые туда из Петербурга, на южных границах России было неспокойно. Там требовалась смена политики – не «удары возмездия» по непокорным племенам, быстро забывающим эти уроки, а постоянное присутствие сдерживающей военной силы. Александр II лично назначил Кауфмана начальником Туркестанского края с нераздельной гражданской и военной властью и с чрезвычайными полномочиями на право объявления войны и заключения мира.
Попасть в экспедицию Кауфмана было непросто: генерал лично отбирал всех претендентов. Ничьи протекции во внимание им не принимались. Карл Ландсберг сделал ставку на протекцию, игнорировать которую Кауфман просто не мог: его собственную!
Главным противником Кауфмана, считавшегося во время своего губернаторствования на Северо-Западе фактическим наместником императора, была польская помещичья вольница. С противниками реформ наместник обходился довольно жестко. Столь же жестко и без оглядок на оппозицию Кауфман проводил в Северо-Западном крае и крестьянскую реформу.
Отец Карла Ландсберга оказался едва ли не единственным в Ковенской губернии помещиком, воспринявшим реформу не враждебно, а с пониманием. Выполняя высочайший указ, он выделил освобожденным крестьянам земельные наделы, безоговорочно признал дарованные царским манифестом крестьянские права. Польская и немецкая оппозиция царским реформам была поражена лояльностью Ландсберга. От потомка воинственных крестоносцев и тевтонских рыцарей здесь ожидали совсем другого!