Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 63)

Здесь, в Японии, даже бедность была чистенькой и опрятной. Ее, собственно, и не маскировали, как в России! Забредая в узкие улочки Нагасаки, где с трудом могли разминуться встречные тележки местных рикш, Ландсберг много раз наблюдал и бедные дома, и их обитателей-бедняков, отчего всякий раз чувствовал себя неуютно — словно нечаянный и назойливый соглядатай. Словно это он, а не сами местные жители с утра пораньше раздвигал стены-рамы своих домов…

Впрочем, зажиточные японцы тоже не делали секретов из своей жизни, и точно также открывали дома на всеобщий погляд и обозрение.

Будучи от природы любознательным и педантом одновременно, перед поездкой в Японию Ландсберг нашел во Владивостоке время зайти на часок-другой в публичную библиотеку и спросить все имеющиеся печатные материалы про эту страну. Материалов оказалось немного — страна, провозгласив открытость для иностранцев, все еще во многом оставалась «терра инкогнито». Но даже того немногого, что удалось найти про Японию, Ландсбергу хватило, чтобы неустанно поражаться немыслимому для европейцев сочетанию патриархальности и прогресса.

Вот этот стремительный прогресс маленькой страны и поражал приезжих более всего! Еще несколько лет назад японские аборигены жили в эпохе Средневековья! И только после революции 1868 года, когда на смену самурайскому правлению Бакуфа пришло централизованное правительство Мэйдзи, страна «развернулась» в сторону прогресса и стремительно пошла по его пути! И не только пошла — во многом она успела даже догнать великую, но неповоротливую Россию!

Подумать только: еще в начале нынешнего года в Японии насчитывалось менее четырех вёрст железных дорог, а уже через семь месяцев их протяженность увеличилась вдесятеро! Еще годик, много два — и вся страна будет покрыта сетью железнодорожного сообщения!

А что тут говорить про Россию, тем паче — про окраины империи, где всё словно бы спит и не желает просыпаться? Чего, кого ждут? Вот и на Сахалине люди каждый божий день ходят по гнилым дощатым тротуарам, рискуют сломать ноги, оступаясь в грязь… Глядят на кривые почерневшие заборы, нимало не заботясь об их исправлении. Остерегаются поехать за несколько верст в соседний поселок — и варнаки «шалят», и дороги такие, что не приведи господи. Почему тут-то всё иное?

Уже под вечер, когда Ландсберг, слегка подустав от обилия впечатлений, начал подумывать о возвращении в гостиницу, ему и передали то самое приглашение на встречу. От кого? Тут и вспоминать было нечего — знакомых у Ландсберга в Японии не было. Не менее странным показался Ландсбергу и сам способ приглашения на встречу. Случилось это так.

Только приехав в Японию, Ландсберг подметил, что в нескончаемом городском «броуновском» движении рикш и пешеходов порой встречаются необычные «элементы». Например, носилки, влекомые четырьмя носильщиками. Носилки попадались разные — от самых простых, с дыркой для ног пассажира, до богато украшенных, с укрепленным креслом и зонтом над ним. Иногда носилки сопровождались целым конвоем — толпой бегущих вровень с ними японцев в одинаковых кимоно, необычайно похожих на воинскую униформу. В этом случае бегущие впереди сопроводители беспрерывно что-то покрикивали, и толпа перед носилками почтительно расступалась, а многие кланялись.

И вот как-то Ландсберг, засмотревшись на уличного фокусника, устроившего летучее представление прямо посреди дороги, едва успел отскочить в сторону, уступая путь вылетевшим из-за угла богатым носилкам в сопровождении восьми «конвойных». Зазевавшегося европейца «конвой» не стал грубо спихивать с дороги, как это частенько случалось с местными жителями. Процессия несколько притормозила, сбилась с ритма, и Ландсберг успел зацепить взглядом застывшее лицо-маску знатного, по всей вероятности, пассажира. Это лицо почему-то показалось ему смутно знакомым — тем более что и японец, восседающий в кресле под обширным зонтом, чуть повернул голову, рассматривая неожиданное препятствие на своем пути. Однако тут же резко взмахнул веером — с каковыми здесь ходили и мужчины, и женщины — и процессия снова пустилась неспешной рысью, под мерный перестук деревянных обувок, которые здесь называли гэта.

Соображая, где и когда он мог видеть седока из богатых носилок, Ландсберг, отступив к стене ближайшего дома, долго провожал процессию глазами. И увидел, что в конце квартала носилки вновь остановились, а «конвой» на сей раз почтительно сгрудился вокруг седока. Так ничего и не вспомнив, Ландсберг махнул рукой и двинулся по улице дальше. Попов уныло, как и всегда, брел следом, дожидаясь, когда спутнику надоест бесконечная ходьба и он разрешит короткий отдых в одной из бесчисленных харчевен.

Через несколько минут Ландсберг, уже успевший позабыть о дорожном эпизоде, вдруг услыхал за спиной приближающийся дробный стук гэта по булыжной мостовой. Полагая, что теперь подобная процессия с носилками догоняет его сзади, он поспешно отступил в сторону и обернулся.

Как оказалось, по улице бежал всего один японец. Догнав Ландсберга, он резко остановился в нескольких шагах от него, отвесил несколько поклонов, и только после этого ритуала, приблизившись, вручил ему свернутую в трубку бумагу.

— Это мне? — удивился Ландсберг. — Вы не ошиблись, милейший?

«Милейший», разумеется, вопроса не понял — но, ориентируясь на интонацию, сделал утвердительный жест, снова поклонился и побежал обратно. Провожающий его глазами Ландсберг увидел, что японец подбежал к дожидающейся его процессии с носилками, влился в шеренгу «конвоиров», и носилки проследовали дальше.

Мигом очутившийся рядом Попов задышал в ухо:

— Слышь, Христофорыч, пошли-ка подобру отсель! И бумагу брось — это, я слыхал, что-то вроде штрафа у япошек. Или вызов на дуэль. Ты же носилкам этого богача помешал, оскорбил его по местным понятиям. Пошли, говорю!

— Какой штраф? Какой вызов, Сергей Сергеич? Ничего такого я этому богачу и не сделал — видел, меня даже отпихивать с дороги не стали своими дубинками, как простых япошек!

Ландсберг развернул бумагу, украшенную печатью на витом шнурке, и увидел несколько иероглифов столбиком, а чуть ниже — короткую фразу на немецком: «Господина просят оказать честь».

— Нет, брат, это явно не штраф. И не вызов на дуэль. Хотя и непонятно — кому честь-то оказать надо? Каким образом? Почему по-немецки? У меня ж на лбу не написано, что я немец… Толмач нужен — чтобы иероглифы разобрать. Может, тогда понятно станет? — Ландсберг с ехидной улыбкой протянул Попову бумагу. — Сергеич, тут не по-деревенски писано? Может, разберешь?

Попов только отмахнулся, и предложил немедленно вернуться в гостиницу, хозяин которой, как успели понять путешественники, мог объясняться по-немецки и по-английски.

— А-а, о бутылке припрятанной мечтаешь? — понимающе кивнул Ландсберг. — Понимаю. Но резон в твоем предложении есть. Да и на ногах мы давно, признаться. Давай, брат, лови «скакунов» здешних.

Хозяин гостиницы, едва разглядев болтающуюся на шнурке печать с иероглифами, тут же закланялся с небывалым усердием. Почтительно приняв из рук Ландсберга бумагу и развернув ее, он разразился новой серией поклонов.

— Эк его на поклоны-то растащило! — подивился Ландсберг и спросил по-английски и по-немецки: — Что тут написано, любезный?

Из объяснений хозяина выяснилось, что некий очень важный в Японии чиновник просит получателя сего послания оказать ему честь и явиться на встречу завтра утром, в чайный домик Хироси. Адреса в послании не было, но хозяин, как выяснилось, прекрасно знал сей чайный домик. И вызвался лично проводить туда уважаемых гостей в нужное время. Кто был это важный чиновник, — от хозяина добиться так и не удалось. То ли не знал точного перевода чина с японского, то ли не хотел говорить.

— Ты как знаешь, Христофорыч, а я на эту встречу не пойду! Ну его, этого важного япошку, — решительно заявил Попов. — Он тебя зовет, а я зачем?

— Сам говорил: друга в беде бросать не гоже! В сторонке побудешь, поглядишь, что и как. Ежели меня куда поволокут с той важной встречи — в консульство российское хоть знать дашь. Чтобы не пропала в Японии христианская душа.

— А-а, в таком разе, конечно! — сразу согласился Попов. — А у тебя револьвера нет, случаем? Я бы взял…

Револьвера у Ландсберга не было. И пришлось заранее согласиться на солидную дозу спиртного для придания «охранителю» храбрости.

В чайном домике Хироси, куда на следующий день хозяин заезжего двора отвел русских путешественников, Ландсберга уже ждали. Вчерашний японец из носилок, сидевший на пятках, как здесь было принято, у низенького стола в глубине зала, при виде гостя легко поднялся на ноги, сдержанно поклонился и указал рукой на место напротив себя. Нынче он был одет по-европейски, и лицо показалось более знакомым.

— Спасибо, что откликнулись на мое приглашение, господин Ландсберг! — чуть запинаясь, произнес по-немецки незнакомец. — Вы оказали мне этим немалую честь. Я ведь не ошибся? Ваше имя Ландсберг? Не называю ваш воинский чин — он, вероятно, уже не тот, что зимой 1875 года… Присаживайтесь, прошу вас!

Незнакомец, не дожидаясь гостя, легко сел к столику, и Ландсберг вынужденно последовал его примеру — правда, не столь ловко. Заметив это, незнакомец бросил хозяину короткую властную фразу, и для европейца тут же принесли несколько подушек. Голос японца тоже показался Ландсбергу страшно знакомым. Зима 1875 года, Санкт-Петербург… Ну конечно, это он! Японский посланник в России. Как же его звали?..