Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 64)

— Боже мой… Ну, конечно же, это вы, господин посланник! Ваше высокопревосходительство! — Ландсберг сделал попытку встать, но собеседник удержал его.

— Прошу без чинов, господин Ландсберг! И не вставайте, прошу вас! Тем более, что я нынче уже не посланник, а служу в правительстве Японии по другому министерству. И к тому же в Нагасаки я инкогнито… Хотя это секрет Полишинеля, как говорят в Европе.

Эномото! Первого в истории дипломатических отношений двух стран посланника Японии в России звали господином Эномото! Это был он.

— Я рад, что вы меня узнали, господин Ландсберг!

— Это большая честь для меня, что первым узнали меня вы, господин Эномото! Сие удивительно — прошла почти четверть века! К тому же, я ведь был тогда младшим офицером, а вы вращались в высших сферах! Даже с нашим государем дружбу водили!

— Но только единственный русский офицер, один из тех, кто нес караульную службу в отведенной для меня резиденции, проявил искренний интерес и к японской культуре, и к японским традициям. И, даже, смею полагаю, ко мне как к личности, — Эномото, привстав, коротко поклонился. — Такое запоминается, господин Ландсберг!

«Невероятно, — думал Ландсберг. — Невероятно — узнать в толпе человека через четверть века после нескольких коротких встреч». Впрочем, долгая память на лица и имена всегда были отличительной особенностью дипломатов.

— Господин Ландсберг, когда я уезжал из России, то просил передать для вас небольшой сувенир. Получили ли вы его?

— Рисунок цветной тушью? Взлетающий журавль? Разумеется, ваше высокопревосходительство! В Петербурге рисунок висел возле камина, и, глядя на этого журавля, я часто вспоминал вас…

— Тогда у вас был не слишком высокий офицерский чин, господин Ландсберг. Надеюсь, позже ваше начальство в полной мере оценило ваши способности?

Ландсберг про себя горько усмехнулся. Знал бы этот Эномото…

— Я давно оставил военную службу, ваше высокопревосходительство. Нынче я коммерсант, и прибыл сюда, в Японию, по торговым делам.

— О-о, тогда мы можем быть полезны друг другу! — Эномото, привстав, снова поклонился. — Дело в том, что после дипломатической службы я долгое время работал в различных министерствах моего правительства, а нынче как раз занимаю пост министра торговли!

Час от часу не легче! Ландсберг всматривался в невозмутимое лицо японского знакомца, страшась увидеть на нем усмешку. Как же — «можем быть полезны друг другу»! Министр торговли Японии и сахалинский купец с каторжным прошлым! Однако лицо Эномото было по-прежнему доброжелательным.

— Это большая честь для меня, ваше высокопревосходительство.

— Позвольте поинтересоваться, господин Ландсберг: вы занимаетесь коммерцией во Владивостоке? Или вы прибыли в Японию из столицы России?

Ландсбергу очень хотелось соврать, не упоминать про Сахалин. Однако привычка говорить правду давно стала его второй натурой.

— Я живу и работаю на Сахалине, ваше высокопревосходительство.

— О-о, это судьба, господин Ландсберг! Я начинаю верить в ее предопределение! Вспомните, впервые мы встретились с вами в русской столице, куда я был направлен для решения территориального спора между нашими странами. Мои скромные дипломатические усилия привели тогда к подписанию Петербургского Трактата, согласно которому остров Сахалин стал владением России. Теперь мы встречается в Японии — и я с удовольствием узнаю, что вы являетесь сахалинским коммерсантом. Между тем как я, в числе прочего, занимаюсь развитием торговли между нашими странами. А вы верите в предопределения, господин Ландсберг?

— Приходится! — тот развел руками. — Действительно, сие удивительная встреча!

— К сожалению, господин Ландсберг, я не имею возможности, согласно долгу гостеприимства, пригласить вас на официальный прием — моя поездка сюда, в Нагасаки, не афишируется. Однако почту за честь, если вы согласитесь принять мое приглашение на обед. Здесь неподалеку есть ресторан с отменной национальной японской кухней. И я с удовольствием познакомлю вас с ней — помнится, там, в России, вы проявляли большой интерес к нашей культуре и традициям. Надеюсь, что этот интерес сохранился у вас и поныне, господин Ландсберг?

— Разумеется, ваше высокопревосходительство. Но мне, право, неловко…

— О какой неловкости вы говорите, господин Ландсберг? Мы старые добрые знакомые.

— Но я не один…

— А-а, ваш спутник, который дожидается вас на улице… Он тоже с Сахалина? Ваш друг?

— Скорее, случайный знакомый, — Ландсберг мысленно проклял свою идею взять с собой Попова для страховки. Страшно подумать, чего может спьяну наговорить японскому министру этот горе-толмач.

Эномото еле заметно улыбнулся.

— Разумеется, господин Ландсберг, мое приглашение относится и к вашему спутнику! Однако, если вы полагаете, что наш разговор будет ему неинтересен, я дам распоряжение хозяину этого чайного домика, и вашему спутнику тоже окажут полное гостеприимство. Здесь.

На том и порешили.

Перейдя в ресторанчик по соседству, Эномото и Ландсберг всецело отдались своеобразию и разнообразию японской кухни. Боясь обидеть высокопоставленного спутника, Ландсберг пробовал все предлагаемое ему — хотя от некоторых блюд неизвестного ему происхождения его просто воротило.

Благодарение богу, что все блюда в Японии принято подавать в микроскопических дозах, мрачно размышлял Ландсберг. Он чувствовал, что только что проглоченный им кусок некоей пастилы скользок, пахнет болотом и просится наружу. Боже, а эта рыбешка, которую стукнули по голове деревянным молотком рядом со столом и сразу же положили в миску с зеленью — она же живая! И, конечно же, сырая! Ее только полили чем-то, напоминающим уксус! Ее едят, а она хвостом шевелит, о-о-о…

Напротив гостей сразу же сели две японские девушки в традиционной национальной одежде. Сами они не ели, и только подавали мужчинам бесконечные мисочки, деревянные чашки и даже ящички с соусами, кусочками рыбы, зеленью, пастилы из водорослей с ягодным соком, креветками, вареным сладким картофелем, редькой, наструганной курятиной… Ландсберг от души надеялся, что птица была все-таки курицей, а не каким-то иным пернатым.

Все блюда подавались либо холодными, либо едва теплыми — горячего не было вовсе. Не забывали японские барышни и про сакэ. Эту слабую рисовую водку японцы подогревать не забывали, угрюмо отметил Ландсберг. Не забывали — наверное для того, чтобы подчеркнуть отвратительный привкус самогона. Впрочем, как он себе признался, именно сакэ помогло ему с честью выйти из этого «поединка» с кулинарными деликатесами — местную водку хоть и наливали в малюсенькие чашечки, но весьма часто.

Наконец подали отварной теплый рис и чай, который пахнул вовсе не привычным Ландсбергу напитком, а каким-то веником. Эномото, исподтишка наблюдавший за гостем и доброжелательно рассказывающий о подаваемых блюдах, объявил, что чай и рис — финальная часть японского обеда. Правда, на столике тут же появился и десерт — конфеты из рисовой муки, а к ним почему-то — опять соленая редька!

Его высокопревосходительство просто проверяет меня на выносливость, в который уж раз с отчаянием подумал Ландсберг. Припоминая большую часть того, что он съел и попробовал, он со страхом представлял себе, какая чудовищная мешанина образовалась в его желудке.

После японского десерта Эномото предложил закончить обед все же по-европейски. Ландсбергу было уже все равно, но при виде вполне приличного французского арманьяка, кофе и бразильских сигар он несколько оживился.

— Позвольте говорить с вами откровенно, господин Ландсберг? — неожиданно спросил собеседник. И после утвердительного кивка продолжил. — Мне показалось, что, как говорят у нас, вас не отпускает ваше прошлое, господин Ландсберг. Вы дважды уклонились от моего совершенно искреннего предложения посодействовать вам в торговых делах. Вам неприятно было отвечать на мой вопрос о Сахалине. Вас смущает мое довольно высокое положение, и вы упорно называете меня высокопревосходительством. Скажите, я прав?

— Это делает честь вашей наблюдательности, господин Эномото. Я действительно чувствую некоторую скованность в вашем присутствии…

Японец сделал глоток золотистого напитка из европейского бокала, поданного вместе с арманьяком, пыхнул ароматной сигарой.

— Вас смущает ваше прошлое, господин Ландсберг, — повторил японец. — Но не надо бояться признаться старому другу — вы позволите мне считать вас старым другом? — в том, что вы сидели в тюрьме и на Сахалин попали не по своей воле.

— Так вы всё знаете? — Ландсберг почувствовал, что мгновенно протрезвел.

— Конечно, знаю!

— Но откуда, ваше высокопревосходительство? Вы же покинули Санкт-Петербург задолго до того…

— Вы забыли о газетах, господин Ландсберг! Простите меня за неприятное напоминание, но летом 1879 года ваше имя долго не сходило со страниц не только российских, но и европейских газет. Я в то время продолжал дипломатическую службу в Голландии, и живо интересовался всем, что происходит в России.

— И, несмотря на все, что узнали из газет, вы все же сочли возможным не только возобновить знакомство, но и пригласить вчерашнего каторжника отобедать, — глухо сказал Ландсберг, стараясь не глядеть на японца. — Неужели вы не опасаетесь, что такое знакомство может вас скомпрометировать?